Кто и зачем развязал Гражданскую войну в России?

• Часть 1: Истоки Октябрьского переворота: от Русско-японской войны до апреля 1917 года

Путь к власти через безвластие

Анархию, воцарившуюся на фронте, большевики привнесли и в гражданскую жизнь, где анархии и хаоса и без них хватало. После Февральской революции и падения русской монархии рухнули многовековые устои российского бытия, у народа помутился рассудок, и настал период безвластия и анархии. Временное правительство в революционном угаре распустило полицию и выпустило на свободу десятки тысяч уголовников («птенцов Керенского»), которые начали грабить, насиловать и убивать законопослушных граждан. Улицу захватили агрессивные толпы необразованных немытых людей, которые упивались свалившейся на них свободой, «прессовали» окружающих и… грызли семечки. Приметой тех «окаянных дней» была семечковая шелуха, устлавшая улицы российских городов, а в деревне начался черный передел помещичьей собственности.

Временное правительство обрушило прежнюю систему власти, не создав новой

Положение в распадавшейся империи с каждым днем ухудшалось. Временное правительство обрушило прежнюю систему власти, не создав новой. Были упразднены губернаторы и вице-губернаторы – их место заняли губернские комиссары, не имевшие инструментария власти, так как была распущена полиция, охранные отделения, спецслужбы и даже дворники. А «простой» народ решил, что можно не работать, ничего не производить, а бить баклуши, лузгать семечки, грабить и убивать. Всюду воцарялись безвластие, разруха, разгул уголовной и люмпенской шпаны. Тогда родилась ставшая знамением времени «анархическая» песня:

Была бы шляпа, пальто из драпа,
А к ним живот и голова.
Была бы водка, а к водке глотка,
Все остальное трын-трава.

«Краса и гордость» революции: анархисты Балтийского флота

Над Россией взошла заря Великого Хама^[1]. Делать можно было почти все, а главное – вволю пограбить «буржуев» – все имущие слои общества, у кого было что-то накоплено за душой. И в эту криминальную атмосферу большевики вбросили лозунг «грабь награбленное», подлив масла в огонь. Этот лозунг они «бросали в массы» с балкона особняка балерины Матильды Кшесинской в центре Петрограда, превращенного большевиками в свой главный штаб. Живший неподалеку Федор Иванович Шаляпин в своей исповедальной книге «Маска и душа» потом вспоминал:

«Большевики захватали самовластно дворец и превратили его обширный балкон в революционный форум. Проходя мимо дворца, я останавливался на некоторое время наблюдать сцены и послушать ораторов, которые беспрерывно сменяли друг друга. Протиснуться к балкону не было никакой возможности из-за толпы, но я слышал, однако, громогласные речи. Говорили ораторы толпе, что эти дворцы, граждане, ваши! В них жили эксплуататоры и тираны, а теперь-де наступил час возмездия. Недостаточно забрать эти дворцы – нет, нет, нет граждане! Надо уничтожить как гадов самих этих злостных кровопийц народных!! Слушал я эти речи с некоторым смущением и даже опаской, так как одет я был в костюм, сшитый лучшим портным Лондона, и невольно чувствовал, что принадлежу если не душою, то костюмом к этим именно кровопийцам. Того же мнения держались, по-видимому, мои ближайшие соседи в толпе, так как их косые на меня взгляды были не особенно доброжелательны. И я осторожно улетучивался»^[2].

Нетрудно представить, чем грозила сия «революционная» агитация двухмиллионному столичному городу, да еще в условиях объявленной Временным правительством амнистии уголовникам, которые в условиях ликвидации старого полицейского аппарата учинили в Петрограде форменный беспредел, сливаясь в уличные банды или идя в созданную Львом Троцким красную гвардию, где уголовники получали оружие и карт-бланш на разбой. Большевики поощряли и черный передел помещичьей земли и собственности, при котором крестьяне убивали помещиков и пускали «красного петуха».

Российские города и веси накрыл вал насилия. Большевистские агитаторы разлагали армию, и без того разложенную Приказом № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. От ядра разваливавшейся империи стали отваливаться национальные окраины, где началась политическая и вооруженная борьба разных сил. Но атмосфера хаоса и безвластия открывала путь к власти идейно мотивированной, целеустремленной, сплоченной леворадикальной партии большевиков, за которой стояла Германия. Говоря о разрушительной работе большевиков, 3 июня 1917 года статс-секретарь германского МИДа А. Циммерман сообщил посланнику в Берне:

«Секретные донесения показывают, что правительства стран Антанты продолжают проявлять озабоченность положением в России… Отчаянные попытки русской армии продвинуться не могут скрыть растущей дезорганизации и нежелания сражаться в войсках. Ленинская пропаганда мира набирает силу, а его газета “Правда” уже выходит тиражом 300 000 экземпляров. Работа на оборонных предприятиях либо остановлена, либо опустилась до минимального выпуска продукции. Транспортный кризис становится все более острым, в результате чего страдает обеспечение городов и армии продовольствием. Таким образом, у Антанты нет абсолютно никаких шансов на получение помощи с этой стороны»^[3].

В начале июля 1917 года большевики предприняли неудачную попытку захватить власть, после чего их вождя официально обвинили в связях с Германией. Временное правительство выписало ордер на арест Ленина, он бежал из Петрограда и скрывался в разных местах. Время с конца июля до начала октября 1917 года – самое темное в биографии Ленина. Сначала он жил в шалаше на берегу Финского залива. Потом его прятал на своей квартире в центре Гельсингфорса глава местной милиции Густав Ровио. Это все, что было известно. Но…

В Национальном архиве Франции хранится интереснейший документ – донесение (от 27 сентября 1917 г.) агента французской контрразведки, осуществлявшего слежку за Лениным. Согласно этому документу,

«после неудавшейся июльской революции, как и в свою первую поездку [переезд Ленина из Швейцарии в Россию через Германию], Ленин был в Берлине, где имел продолжительную беседу с канцлером Михаэлисом^[4], а также нанес визит господину Бетман-Гольвегу»^[5].

Print Screen с подлинника донесения агента французской контрразведки о нахождении В. И. Ленина в Германии и Швейцарии осенью 1917 г.

Print Screen с подлинника донесения агента французской контрразведки о нахождении В. И. Ленина в Германии и Швейцарии осенью 1917 г.

О чем в августе или сентябре 1917 года мог говорить большевистский вождь с новым германским канцлером? Да о том же, о чем он говорил в апреле с его предшественником Бетман-Гольвегом, с которым встретился вновь: о скорейшем захвате власти в Петрограде и начале мирных переговоров с Германией.

В. И. Ленин в одежде протестантского пастора

Согласно тому же донесению французской контрразведки, после Берлина Ленин находился в Швейцарии, где «скрывался в туберкулезном санатории при поддержке одного немца, бывшего советника берлинской полиции…, под видом протестантского пастора из Венгрии». В начале октября 1917 года Ленин возвратился в костюме пастора из Европы через Финляндию в Петроград и в нем же явился вечером 10 (23) октября на историческое заседание большевистского ЦК, на котором был решен вопрос о вооруженном захвате власти. Сколь невероятной не кажется эта информация, но она имеет подтверждение: рисунок Ленина в пасторском одеянии, выполненный кем-то во время его путешествия по Финляндии и впервые опубликованный в 1950-е годы в финском журнале Uusi Kuvalehti.

***

Итак, после провала «июльской революции» в Петрограде Ленин инкогнито совершил вояж по Европе, обговаривая с действующим и бывшим канцлерами Германии перспективы дальнейших действий. Цели у партнеров были разные: немцам нужен был быстрый мир, Ленину – революция, но обоим надо было свергнуть Временное правительство.

После провала «июльской революции» Ленин инкогнито совершил вояж по Европе, обговаривая с канцлерами Германии перспективы дальнейших действий

Чтобы подтолкнуть Ленина к решительным действиям, в сентябре 1917 года германское Верховное командование начало наступление в Прибалтике с целью захвата Риги, Ревеля и Моонзундских островов, давая Ленину понять: либо ты с нашей помощью возьмешь власть в Петрограде, либо мы сами захватим город и решим свои проблемы без тебя. Вот что пишет Ева Фляйшхауэр:

«Ленину, очевидно, поставили задачу в условиях угрозы наступления германского неприятеля на российскую столицу по суше и по морю поднять восстание… и взять наконец государственную власть. Для этой цели Верховное командование перекачало в Петроград самые крупные за все время средства и привлекло социал-демократических спонсоров в Германии к поддержке долгожданного решающего удара их русских товарищей»^[6].

Факсимильная копия телеграммы № 1610 Р. фон Кюльмана в Ставку Верховного командования от 29 сентября 1917 г. Цитата: «Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого размаха и влияния, какое оно сейчас имеет». Документы З. Земана. № 71. Политический архив МИД Германии (PAAA, Берлин)

По сообщению Главного управления Генштаба российской армии от 13 сентября 1917 года, «когда было решено наступление на Ригу, Рейхсбанк перевел в Стокгольм 12 млн марок»^[7]. Очевидно, деньги переводились в стокгольмский фонд Рицлера, через который финансировались Ленин и его партия. А 29 сентября статс-секретарь германского МИДа Р. фон Кюльман сообщил в Ставку Верховного командования:

«Военные операции на Восточном фронте, подготовленные в крупном масштабе и выполненные с большим успехом, были подготовлены большой подрывной деятельностью внутри России, которую проводил МИД. Нашей главной целью в этой деятельности было дальнейшее усиление националистических и сепаратистских настроений и обеспечение поддержки революционным элементам. Мы и сейчас продолжаем эту деятельность и завершаем соглашение с Политическим отделом Генштаба (капитан фон Хюльзен). Наша совместная работа дала ощутимые результаты. Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого размаха и влияния, какое оно сейчас имеет. Все говорит за то, что это движение будет расти и дальше. Это же можно сказать о движениях независимости в Финляндии и на Украине»^[8].

И большевистское движение росло, при попустительстве главы Временного правительства А. Ф. Керенского, который по негласной причине не препятствовал захвату власти большевиками^[9]. После «корниловского мятежа» Керенский раздал из арсеналов оружие питерским рабочим дружинам, которыми командовали большевики, готовя почву для захвата ими власти. И они ее захватили.

«Ленин нуждается в поддержке Германии…»

Октябрьский переворот (в ночь с 7 на 8 ноября н. ст.) в Берлине и германской ставке Верховного командования встретили с осторожным оптимизмом. Сразу встал вопрос о деньгах. Уже 9 ноября статс-секретарь Р. фон Кюльман обратился к министру финансов Германии З. фон Редеру с письмом, где говорилось:

«Исходя из соглашения между советником фон Бергеном и министерским директором Шредером, имею честь просить Ваше превосходительство предоставить 15 миллионов марок в распоряжение МИДа для использования на ведение политической пропаганды в России, отнеся эту сумму к параграфу 6, секции II чрезвычайного бюджета»^[10].

Факсимильная копия телеграммы № 1329 советника германской миссии в Копенгагене в МИД от 10 ноября 1917 г. Цитата: «Ленин нуждается в поддержке Германии для выполнения своей программы». Документы З. Земана. № 79. Политический архив МИД Германии (PAAA, Берлин)

10 ноября названная сумма была выделена. В тот же день помощник статс-секретаря Буше сообщил в Стокгольм помощнику рейхсканцлера Курту Рицлеру, ведавшему фондом, через который финансировались большевики:

«Половина необходимой суммы будет выслана в воскресенье с фельдъегерем. Остальное – во вторник. Если необходимо, возможно дополнительное выделение сумм. Если нужно выслать еще часть военного займа, проинформируйте, крупного или мелкого достоинства. Пришлите подтверждение чека Бергену»^[11].

Как отмечает Ева Фляйшхауэр, «это самое крупное из известных ассигнований, выделявшихся до тех пор»^[12]. И в тот же день советник германской миссии в Копенгагене Витгенштейн сообщил в МИД: «Ленин нуждается в поддержке Германии для выполнения своей программы»^[13].

Поток денег, который шел Ленину с минувшей весны, теперь превратился в водопад. Они доставлялись разными путями. 15 ноября германский посол в Берне Г. фон Ромберг сообщил в МИД содержание пришедшей к нему телеграммы советского представителя в Стокгольме Вацлава Воровского: «Пожалуйста, немедленно выполните свое обещание. Мы связаны им, так как нам предъявляют серьезные требования»^[14].

Факсимильная копия телеграммы № 1925 статс-секретаря Р. фон Кюльмана в Ставку Верховного командования от 3 декабря 1917 г. Цитата: «В этом был смысл нашей подрывной деятельности…, содействуя в первую очередь сепаратистским тенденциям и поддерживая большевиков. Только когда большевики получили от нас… постоянную денежную помощь…». Документы З. Земана. № 94. Политический архив МИД Германии (PAAA, Берлин)

Речь шла о деньгах, которые должен был отвезти Ленину агент германской разведки Карл Моор (Байер), но он неожиданно заболел. Возникла задержка. 28 ноября помощники статс-секретаря Берген и Буше с тревогой сообщили Ромбергу: «Согласно полученной здесь информации, правительство в Петрограде встретилось с огромными финансовыми трудностями. Поэтому посылка денег очень желательна»^[15]. Но Ромберг успокоил Берлин: «Запрошенная финансовая помощь отправлена по надежным каналам»^[16]. Дело пошло. Подводя итоги плодотворной работы в России, статс-секретарь германского МИДа Р. фон Кюльман 3 декабря 1917 года информировал Ставку кайзера:

«Распад Антанты и последующее создание благоприятных для нас политических комбинаций составляют сейчас наиболее важную военную цель нашей дипломатии. Россия оказалась слабейшим звеном во вражеской цепи, – поэтому задача состоит в ее постепенном ослаблении и, если возможно, удалении. В этом был смысл нашей подрывной деятельности, которую мы проводили в русском тылу, и прежде всего, содействуя в первую очередь сепаратистским тенденциям и поддерживая большевиков. Только когда большевики получили от нас по различным каналам и под разными вывесками устойчивую и постоянную денежную помощь, они смогли создать свой основной орган “Правду”, проводить активную пропаганду и заметно расширить первоначально узкую базу своей партии. Теперь большевики пришли к власти»^[17].

Министр иностранных дел Р. фон Кюльман выстраивал стратегию Германии в отношении большевиков и финансировал их

А далее в этом длинном послании говорилось:

«Как долго они [большевики] удержат власть – предвидеть трудно. Чтобы упрочить свои позиции, им нужен мир; со своей стороны, мы должны максимально использовать в наших интересах время, возможно, очень непродолжительное, пока они у власти, и добиться сначала прекращения огня, а затем, по возможности, и заключения мирного договора. Соглашение о сепаратном мире означало бы достижение желаемой военной цели, а именно, разрыва между Россией и ее союзниками. Степень напряженности этих отношений, неизбежно вызванной таким разрывом, определит и степень зависимости России от Германии и будущие отношения с нами. Отвергнутая бывшими союзниками, остро нуждающаяся в деньгах, Россия будет вынуждена искать нашей поддержки. Мы сможем ей помочь различными способами».

Имелись в виду кабальные займы, передача под германский контроль (якобы с целью восстановления) российских железных дорог и прочее. То есть речь шла о превращении России в германскую колонию. Проведя свою швейцарскую пешку в российские ферзи, Германия двинулась дальше. Поэтому Берлин стал спонсировать Ленина «непрерывно, непомерно большими для истощенных финансов Германской империи суммами, прекратив лишь за несколько месяцев до ее крушения осенью 1918 года»^[18]. Цель такой щедрости ясна: любой ценой сохранить ленинское правительство у власти, чтобы подписать с ним жизненно важный для Германии мирный договор и узаконить его. А затем кайзеровская Германия намеревалась сделать большевиков своими вассальными союзниками, чтобы с их помощью получить доступ к сырьевым ресурсам, золоту и транспортной инфраструктуре России.

Немцы допускали, что большевики могут потерять власть, поэтому поддерживали отношения и с другими российскими партиями

Немцы допускали, что большевики могут потерять власть, поэтому поддерживали отношения и с другими российскими партиями, прежде всего, с эсерами. Но главными для них были большевики, на них делалась ставка – до и после заключения Брестского мира. 18 мая 1918 года статс-секретарь германского МИДа Р. фон Кюльман телеграфировал послу в Москве В. фон Мирбаху, который держал связь с большевиками:

«Пожалуйста, располагайте большими суммами, так как мы крайне заинтересованы в том, чтобы большевики устояли. В Вашем распоряжении фонды Рицлера. Если нужно еще – телеграфируйте, сколько требуется»^[19].

Факсимильная копия письма министра финансов Германии З. фон Редерна статс-секретарю Р. фон Кюльману от 11 июня 1918 г. о выделении «в Ваше распоряжение на известные цели 40 миллионов марок». Документы З. Земана. № 135. Политический архив МИД Германии (PAAA, Берлин)

Самый крупный перевод был сделан через три недели. 8 июня 1918 года Р. фон Кюльман отправил письмо министру финансов З. фон Редерну с просьбой выделить деньги на политические цели в России. В прилагавшемся к письму меморандуме говорилось:

«Пока большевики у власти, мы будем стараться использовать все имеющиеся средства, чтобы удержать их в нужном направлении, несмотря на суровые испытания и трудности, которые налагают на них наши политические требования (Эстония, Ливония, Кавказ, Крым и т.д.)^[20]. Это потребует денег, вероятно много денег»^[21].

11 июня Редерн ответил:

«Дорогой Кюльман, в ответ на Ваше письмо от 8 июня, в котором Вы прислали меморандум, относящийся к AS 2562 (письмо от 8 июня. – А. М.), сообщаю о согласии поддержать Ваше заявление и выделить в Ваше распоряжение на известные цели 40 миллионов марок»^[22].

Судьба этих денег неизвестна. Но швейцарские и американские газеты позднее писали, что в швейцарских банках открыты счета на большевистских лидеров, включая Ленина, Троцкого, Зиновьева, Урицкого и Дзержинского. Насколько достоверны эти сведения, сказать трудно, но они были. По данным современных немецких историков, общая сумма, выделенная Германией большевикам до и после их прихода к власти, составила 80 миллионов золотых марок^[23].

От Октября до Бреста

Агент германской разведки К. Моор (Байер) был тесно связан с В. И. Лениным

С момента Октябрьского переворота захватившие в России власть большевики попали под полный контроль германского Верховного командования (ВК), военной разведки и МИДа, ведь тот, кто платит, тот и музыку заказывает. В «штабе революции» Смольном осел внушительный немецкий десант: посол Германии в Швеции Г. Люциус фон Штедтен; «контрольная комиссия», которую возглавляли дипломат В. фон Мирбах и бывший военно-морской атташе в Петербурге Г. фон Кайзерлинг вкупе с «разведывательным бюро» Генштаба. Там же оказался шведский банкир Улоф Ашберг, через которого Германия финансировала большевиков. Приехал в Петроград и Карл Моор – он же агент германской разведки Байер, выступавший связным между Лениным и немецким ВК. По свидетельству Фрица Платтена, Моор прибыл в Петроград в начале января 1918 года, а Ленин предоставил ему роскошную квартиру поблизости от своего рабочего кабинета в Смольном и ежедневно с ним консультировался. По сообщению Моора австрийскому послу в Стокгольме принцу цу Фюрстенбергу, его миссия в Петрограде заключалась в том, чтобы «держать под контролем тамошние происки социал-демократов западных держав» и «содействовать скорейшему соглашению с нами»^[24].

На связи с Лениным находился и председатель «орнитологической» конференции в Циммервальде, а затем лидер Циммервальдского движения, швейцарский социалист Роберт Гримм. По просьбе швейцарского министра иностранных дел А. Гофмана в мае 1917 года он приезжал в Петроград, чтобы прозондировать почву для заключения сепаратного мира между Россией и Германией, и был выслан как германский агент.

Немцы буквально вцепились в ленинское правительство

О немецком «десанте» в Смольном знали в Госдепартаменте США^[25], знала и разведка Антанты, но поделать ничего не могли. О тайной работе германских агентов в Петрограде упоминает и большевистский (бывший царский) генерал М. Д. Бонч-Бруевич: «Настойчивая моя борьба с немецкой разведкой не нравилась многим, и в первую очередь тайной агентуре германского генерального штаба»^[26]. Немцы буквально вцепились в ленинское правительство. Когда 4 (17) декабря 1917 года корреспондент петроградской газеты «День» спросил у главы, прибывшей для мирных переговоров^[27], германской военной миссии графа Кайзерлинга, собираются ли немцы оккупировать Петроград, тот ответил, что сейчас у них таких намерений нет, но это может стать необходимостью в случае выступлений против власти большевиков в Петрограде.

«Помимо официальных представителей державы-победительницы [Германии], – пишет Фляйшхауэр, – ВК мобилизовало неофициальных агентов, в том числе немецких офицеров разведки, со времени большевистского переворота в Петрограде руководивших “разведывательным бюро Большого генерального штаба”; представители союзников по Антанте видели в нем “немецкую контрольную комиссию”, которая работала за кулисами и господствовала над российским Наркоматом иностранных дел до такой степени, что без ее разрешения ни один иностранец не мог выехать из России или въехать в нее»^[28].

Немцы делали всё, чтобы контролировать ход начавшихся в декабре 1917 года советско-германских переговоров о мире и устранять любые препятствия на их пути. По приказу Людендорфа^[29] большевики разогнали русскую Ставку Верховного командования в Могилеве, при этом был убит генерал Н. Н. Духонин^[30]. Между Лениным в Смольном и ставкой Эриха Людендорфа под Кенигсбергом через Заграничное бюро ЦК РСДРП(б) была установлена надежная связь^[31]. В Берлине опасались результатов выборов в Учредительное собрание, намеченных на ноябрь. Людендорф настоятельно рекомендовал Ленину выборов в Конституанту не проводить, о том же говорил ему Мирбах.

Большевики не решались нарушить обещание о выборах в Учредительное собрание, данное народу сразу после захвата власти. В первом же обращении Петроградского военно-революционного комитета к тылу и фронту от 25 октября (7 ноября) 1917 года говорилось:

«В Петрограде власть в руках Военно-революционного комитета Петроградского совета. Единодушно восставшие солдаты и рабочие победили безо всякого кровопролития. Правительство Керенского низложено. Комитет обращается с призывом к фронту и тылу не поддаваться [на] провокации, а поддерживать Петроградский совет и новую революционную власть, которая немедленно предложит справедливый мир, передаст землю крестьянам, созовет Учредительное собрание»^[32].

После этого большевики несколько раз подтверждали свое намерение провести выборы в Учредительное собрание, но хотели отсрочить их, и в конце ноября 1917 года провели. И хотя в выборах приняло участие менее половины потенциальных избирателей, они были признаны состоявшимися, но результаты обескуражили. Из 766 избранных делегатов собрания 374 мандата получила Партия социалистов-революционеров во главе с В. М. Черновым (еще 81 место было у украинских эсеров), 180 мест достались большевикам, 24 места получили кадеты, 22 – социал-демократы-меньшевики, 5 – народные социалисты, остальные разошлись по мелким партиям и группам.

Такие результаты не устраивали ни Ленина сотоварищи, ни Берлин, ведь победившие на выборах эсеры и иже с ними выступали против мира с Германией. Допустить этого в Берлине никак не могли и стали давить на Смольный, требуя разогнать Конституанту. Того же хотели Ленин с Троцким и примкнувшие к ним левые эсеры, получившие за это места в советском правительстве. Вот как описывает Троцкий момент принятия решения о разгоне «учредилки»:

«Выяснилось тем временем, что мы будем в меньшинстве, даже с левыми эсерами, которые шли в общих списках с правыми и были кругом обмануты.

– Надо, конечно, разогнать Учредительное собрание, – говорил Ленин, – но вот, как насчет левых эсеров?

Нас, однако, очень утешил старик Натансон^[33]. Он вошел к нам “посоветоваться” и с первых же слов сказал:

– А ведь придется, пожалуй, разогнать Учредительное собрание силой.

– Браво! —воскликнул Ленин, – что верно, то верно! А пойдут ли на это ваши?

– У нас некоторые колеблются, но я думаю, что, в конце концов, согласятся, – ответил Натансон.

Левые эсеры тогда переживали медовые недели своего крайнего радикализма: они действительно согласились. Ленин занялся вопросом об учредилке вплотную… Подготовку он вел со всей тщательностью… Ленин распорядился, между прочим, о доставке в Петроград одного из латышских полков, наиболее рабочего по составу»^[34].

Подгоняемые Берлином заговорщики, опираясь на Тукумский полк латышских красных и вооруженных Кайзерлингом немецких военнопленных, на первом же заседании Учредительного собрания 5 января 1918 года в Таврическом дворце разогнали «учредилку» и узурпировали государственную власть.

Троцкий потом вспоминал:

«Немцы опасались вначале, что мы сговоримся с “патриотическим” Учредительным собранием и что это может привести к попытке продолжения войны. Такого рода безрассудная попытка окончательно погубила бы революцию и страну… Разгон же Учредительного собрания означал для немцев нашу очевидную готовность к прекращению войны какой угодно ценой»^[35].

«Разгоном Учредительного собрания, – пишет Фляйшхауэр, – Ленин дал Людендорфу окончательное доказательство безграничного послушания… В этом смысле разгон собрания, с точки зрения немцев, представлял собой еще более значительный выигрыш, нежели успех ленинского Октябрьского переворота… Дорога к заключению мира для обеих сторон была открыта»^[36].

Узурпировав через разгон Учредительного собрания государственную власть и открыв дорогу к миру с Германией, большевики настроили против себя все оппозиционные им политические силы России, открыв путь к Гражданской войне.

***

Позорнейший Брестский мир подписал не император Николай II и не жалкий болтун Керенский, а вождь большевиков Ленин

В марте 1918 года большевиками не глядя^[37] был подписан и тут же ратифицирован IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов «позорный и похабный» Брестский мир, по которому Россия с катастрофическими последствиями^[38] проиграла Первую мировую войну. И подписал этот позорнейший мир не император Николай II и не жалкий болтун Керенский, а вождь большевиков Ленин. Мотивация его была предельно проста. Выступая 23 февраля 1918 года на заседании ЦК РСДРП(б) по поводу тяжелейшего германского ультиматума (в нем был повинен Троцкий), отторгавшего от России почти миллион квадратных километров территории, с огромным населением и промышленно-сырьевым потенциалом, Ленин заявил:

«Эти условия надо подписать. Если вы их не подпишете, то вы подпишете смертный приговор советской власти через три недели. Эти условия советской власти не трогают… Нужно принимать»^[39].

Тяжелейшие условия Брестского мира «советской власти не трогают» – вот что для Ленина было главным; что они означали для России, не имело для него никакого значения.

Примечателен такой факт. Накануне подписания Брестского мира в большевистском руководстве кипели споры насчет того, подписывать позорный и кабальный мир с Германией или, хлопнув дверью, уйти. Ленина спросили: «А если немцы будут все же наступать? А если двинутся на Москву?» – и он ответил:

«Отступим дальше на восток, на Урал, заявляя о готовности подписать мир. Кузнецкий бассейн богат углем. Создадим Урало-Кузнецкую республику, опираясь на уральскую промышленность и на кузнецкий уголь, на уральский пролетариат и на ту часть московских и питерских рабочих, которых удастся увезти с собой. Будем держаться. В случае нужды уйдем еще дальше на восток, за Урал. До Камчатки дойдем, но будем держаться. Международная обстановка будет меняться десятки раз, и мы из пределов Урало-Кузнецкой республики снова расширимся и вернемся в Москву и Петербург. А если мы ввяжемся сейчас без смысла в революционную войну и дадим вырезать цвет рабочего класса и нашей партии, тогда уж, конечно, никуда не вернемся»^[40].

Довод Ленина сработал. Но большевики, мечтавшие заключить «демократический мир без аннексий и контрибуций», получили нечто совсем иное. 3 марта 1918 года полномочный представитель РСФСР Г. Я. Сокольников подписал Брест-Литовский мирный договор, не прочтя его текст, и выступил с декларацией, в которой заявил:

«Мир, который ныне заключается в Брест-Литовске, не есть мир, основанный на свободном соглашении народов России, Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции. Этот мир продиктован с оружием в руках. Это – мир, который, стиснув зубы, вынуждена принять революционная Россия. Это – мир, который, под предлогом “освобождения” российских окраин, на деле превращает их в немецкие провинции и лишает их права на свободное самоопределение, – права, признанного за ними Рабоче-крестьянским правительством революционной России. Это – мир, который, под предлогом восстановления порядка, оказывает в оккупированных областях вооруженную поддержку классам угнетателей против классов трудящихся и помогает вновь возложить на них ярмо, сброшенное русской революцией. Это – мир, который возвращает землю помещикам и снова гонит рабочих в кабалу к фабрикантам и заводчикам. Это – мир, который надолго навязывает трудящимся массам России в еще более тяжелой форме старый торговый договор, заключенный в 1904 году в интересах германских аграриев^[41]; в то же время он обеспечивает германской и австро-венгерской буржуазии возмещение всех их убытков и уплату процентов по обязательствам царского правительства, от которого отказалась революционная Россия. Наконец, как бы для вящего подчеркивания ярко-классового характера германского вооруженного натиска, германский ультиматум пытается зажать рот русской революции, запрещая агитацию, направленную против правительств держав четверного союза и против их военных властей»^[42].

Что получили от Брестского мира Россия и ее народ? Ответ страшен и прост: Гражданскую войну

Брестским миром большевики спасли свою власть, но он ставил крест на всех их революционных планах. И если бы не победа объединенной Антанты осенью 1918 года, то так и было бы. Германия крепко взяла большевиков за горло^[43], и им пришлось бы либо жить в придушенном состоянии, либо бежать за Урал и создавать там Урало-Кузнецкую республику. Понимая это, большевики решили откупиться от немцев. 15 мая 1918 года в Москве начались советско-германские переговоры «по экономическим вопросам», завершившиеся подписанием 27 августа 1918 года в Берлине добавочного (к Брест-Литовскому) договора, по которому, в добавление к прежним приобретениям, Германия получила все, о чем только могла мечтать, и даже больше^[44]. А что получили от Брестского мира Россия и ее народ? Ответ страшен и прост: Гражданскую войну.

Слово Патриарха Тихона

Архиепископ Литовский и Виленский Тихон (Беллавин), 1916 г. С 1917 г. Патриарх Московский и Всея Руси

Это понимали все здравомыслящие люди в России. По случаю подписания Брест-Литовского мирного договора, 5 (18) марта 1918 года Патриарх Русской Православной церкви Тихон обратился к архипастырям, пастырям, всем верным чадам Православной церкви Российской и ко всему народу с посланием, в котором говорилось:

«Церковь непрестанно возносит молитвы о мире всего мира, уповая, что восторжествует на земле правда Христова и соединит враждующих братьев в единое стадо под водительством единого Небесного Пастыря. И несчастный русский народ, вовлеченный в братоубийственную кровавую войну, нестерпимо жаждал мира, как некогда народ Божий жаждал воды в палящей зноем пустыне. Но не было у нас Моисея, который бы напоил свой народ чудодейственной водой, и не ко Господу, Своему Благодетелю, воззвал народ о помощи, – явились люди, отрекшиеся от веры, гонители Церкви Божией, и они дали народу мир.

Но тот ли это мир, о котором молится Церковь, которого жаждет народ?

Заключенный ныне мир, по которому отторгаются от нас целые области, населенные православным народом, и отдаются на волю чу́ждого по вере врага, а десятки миллионов православных людей попадают в условия великого духовного соблазна для их веры, мир, по которому даже искони православная Украина отделяется от братской России и стольный град Киев, мать городов русских, колыбель нашего крещения, хранилище святынь, перестает быть городом державы Российской, мир, отдающий наш народ и русскую землю в тяжкую кабалу, – такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения, Церкви же православной принесет великий урон и горе, а отечеству неисчислимые потери.

А между тем у нас продолжается все та же распря, губящая наше отечество. Внутренняя междоусобная война не только не прекратилась, а ожесточается с каждым днем. Голод усиливается, и, чтобы ослабить его, грозят даже изгонять из столиц мирных жителей, не знающих, где им преклонить главу. Рабочим угрожает лишение заработка, возвращающиеся из полков воины не находят работы. Умножаются грабежи и убийства, и для борьбы с ними население часто прибегает к ужасному самосуду.

Устранит ли объявленный мир эти вопиющие к небу нестроения? Не принесет ли он еще бо́льших скорбей и несчастий? Увы, оправдываются слова пророка: “они говорят: ″мир, мир!″, а мира нет”. Нет мира и нет радости, спутницы мира.

Святая Православная Церковь, искони помогавшая русскому народу собирать и возвеличивать государство русское, не может оставаться равнодушной при виде его гибели и разложения.

«Церковь не может благословить заключенный ныне от имени России позорный мир», – сказал Патриарх Тихон в своем послании

По воле Пастыреначальника, Главы Церкви, Господа нашего Иисуса Христа, поставленные на великое и ответственное служение Первосвятителя Церкви Российской, по долгу преемника древних собирателей и строителей земли русской, святителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена, Мы призываемся совестию своею возвысить голос свой в эти ужасные дни и громко объявить пред всем миром, что Церковь не может благословить заключенный ныне от имени России позорный мир. Этот мир, принужденно подписанный от имени русского народа, не приведет к братскому сожительству народов. В нем нет залогов успокоения и примирения, в нем посеяны семена злобы и человеконенавистничества. В нем зародыши новых войн и зол для всего человечества. Может ли примириться русский народ с своим унижением? Может ли он забыть разлученных от него по крови и вере братьев? И Православная Церковь, которая не могла бы не радоваться и не возносить благодарственного моления Господу Богу за прекращение кровопролития, не может теперь иначе, как с глубокой скорбью, взирать на эту видимость мира, который не лучше войны.

К тебе же, обольщенный, несчастный русский народ, сердце мое горит жалостию до смерти. “Оскудеша очи мои в слезах, смутися сердце мое” (Плач.2:11), при виде твоих тяжких страданий, в предчувствии еще бо́льших скорбей. Не радоваться и торжествовать по поводу мира призываем мы вас, православные люди, а горько каяться и молиться пред Господом.

Братие! Настало время покаяния; наступили святые дни Великого поста. Очиститесь от грехов своих, опомнитесь, перестаньте смотреть друг на друга, как на врагов, и разделять родную страну на враждующие станы. Все мы – братья, и у всех нас одна мать – родная русская земля, и все мы чада одного Отца Небесного, Которого молим: “Отче наш, остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим” (Мф.6:9, 12).

Пред лицем страшного, свершающегося над страной нашею суда Божия, соберемся все вокруг Христа и Святой Его Церкви. Будем молить Господа, чтобы смягчил Он сердца наша братолюбием и укрепил их мужеством, чтобы Сам Он даровал нам мужей разума и совета, верных велениям Божиим, которые исправили бы содеянное злое дело, возвратили отторгнутых и собрали расточенныя.

Взываю ко всем вам, архипастыри, пастыри, сыны мои и дщери о Христе: спешите с проповедью покаяния, с призывом к прекращению братоубийственных распрей и раздоров, с призывом к миру, тишине, к труду, любви и единению.

Убеждайте всех усердно молиться Господу, да отвратит Он праведный гнев Свой, грех наших ради на ны (неясно. – А. М.) движимый, да укрепит наш расслабленный дух и да восставит нас от тяжкого уныния и крайнего падения. И милосердый Господь сжалится над грешной русской землей и помилует ее ради святых угодников Божиих наипаче же Заступницы усердной рода христианского, молитвами коих да снизойдет на Вас благословение Божие. Аминь»^[45].

Спусковой крючок Гражданской войны

Святейший Патриарх оказался прав. Брестский мир спас большевистский режим от краха, но принес неисчислимые беды России и ее многострадальному народу, запалив с трех сторон пожар кровавой междоусобицы. На территориях, которые по Брестскому миру были отторгнуты от исторической России, проживала почти треть ее населения, находилось около половины промышленного и более трети сельскохозяйственного потенциала. Помимо гигантских территориальных и экономических потерь, Брестский мир означал поражение России в мировой войне, причем Советская Россия проиграла войну коалиции проигравших эту войну государств! Большего позорища в тысячелетней истории Российского государства не было. Естественно, что этот «позорный и похабный» мир всколыхнул всю Россию, его отвергли все патриотические силы страны.

Брестский мир дал мощный толчок консолидации антибольшевистских сил, которые начали формироваться еще в конце 1917 года – сразу после Октябрьского переворота и начала советско-германских переговоров в Бресте. В условиях фактического развала исторической России и начавшейся вяло текущей Гражданской войны, часть офицеров и солдат Русской армии решила объединиться для восстановления твердой власти в стране и продолжения войны с внешним врагом по мировой войне (Германией). Первичными центрами консолидации стали земли казачьих войск.

Объединение происходило на базе Алексеевской организации, а начало ему положило прибытие в Новочеркасск 2 (15) ноября 1917 года генерала М. В. Алексеева. Обстановка на Дону была напряженной. Атаман Донского казачьего войска А. М. Каледин, с которым Алексеев обсудил планы относительно своей организации, выслушав просьбу «дать приют русскому офицерству», ответил принципиальным согласием, но рекомендовал алексеевцам долго не задерживаться в Новочеркасске. На специально созванном 18 (31) декабря 1917 года совещании московских делегатов и генералитета, решавшем вопросы управления Алексеевской организации, было решено, что вся военная власть переходит к генералу Л. Г. Корнилову. Первый глава Временного правительства Г. Е. Львов, лидер кадетской партии П. Н. Милюков и П. Б. Струве обещали финансовую помощь в 10 млн рублей в месяц от представителей Антанты на формирование общероссийских антибольшевистских сил. Другим центром сопротивления большевикам стала область Оренбургского казачества, которое возглавлял атаман А. И. Дутов^[46]. Тогда же National City bank перевел через свой филиал в Петрограде в Ростов-на-Дону 500 тысяч долларов для Каледина и Дутова^[47].

Кубанский поход закончился неудачно, но он положил начало созданию Белого движения

В феврале-апреле 1918 года состоялся легендарный Первый Кубанский («Ледяной») поход отрядов Добровольческой армии от Ростова-на-Дону к Екатеринодару и обратно на Дон. Это было первое организованное выступление против большевиков начавшей формироваться плохо вооруженной Добровольческой армии под командованием генералов Л. Г. Корнилова, М. В. Алексеева, а после гибели первого – А. И. Деникина. Кубанский поход закончился неудачно, но он положил начало созданию Белого движения.

Очаги антибольшевистской кристаллизации были и в других местах – на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке (в районе КВЖД), но они были разрозненными и слабыми. Брестский мир привел к консолидации и военно-политическому выступлению всех патриотических сил России, чему способствовал также так называемый чехословацкий мятеж. Летом 1918 года ядром антибольшевистских сил была «демократическая контрреволюция»^[48], которую возглавили избранные в Учредительное собрание политические партии, лишенные законной власти большевиками, прежде всего, эсеры. Именно эсеры составляли большинство в разных правительствах, возникших летом и в начале осени 1918 года в Европейской и Азиатской части России (КОМУЧ в Самаре, Временное Сибирское правительство и др.).

Верховный правитель России адмирал А. В. Колчак

Но в недрах этих разномастных антибольшевистских сил постепенно формировалось и крепло Белое движение, ядро которого составили офицеры и казаки, к которым примкнули враждебные большевикам слои населения, обиженная ими часть крестьянства и рабочие казенных заводов на Урале, чье положение при советской власти резко ухудшилось. Окончательно единое Белое движение оформилось в конце ноября 1918 года, когда в Омске была свергнута эсеровская Директория, а вместо нее возникло Российское правительство при избранном Верховном правителе России адмирале А. В. Колчаке. С этого момента хаотическая «разноцветная» междоусобная война сменилась четко выраженным военно-политическим и идейным противостоянием «белых» и «красных», хотя в разгоревшуюся Гражданскую войну оказались втянуты и другие силы и слои населения, прежде всего крестьянство. Все сражались со всеми. Большевики – за мировую пролетарскую революцию, белые – за единую и неделимую Россию, крестьяне – за свою землю и плоды своего труда, все прочие воевали за себя, грабя и убивая друг друга.

Высший комсостав Красной армии. В центре – С. С. Каменев

В советские времена считали, что в том жестком «красно-белом» противостоянии большинство офицерского корпуса царской России воевало на стороне красных. Да, многие офицеры воевали за большевиков: одни из идейных соображений; другие потому, что надо было кормить семью; а третьи потому, что их семьи находились в заложниках у большевиков. Раскол среди офицерства был сильный, и если бы не царские офицеры, служившие в РККА, то большевики Гражданскую войну не выиграли бы. Достаточно сказать, что Верховным главнокомандующим (Главковерхом) Красной армии во время Гражданской войны был полковник Генерального штаба Русской императорской армии С. С. Каменев, а первым начальником Штаба РККА был генерал-майор царской армии П. П. Лебедев (Троцкий возглавлял Реввоенсовет, то есть был Верховным комиссаром РККА)^[49].

Однако по подсчетам современных российских историков, значительное большинство офицеров царской армии воевало за белых. Офицерский корпус Русской императорской армии насчитывал около 320 тысяч человек. Из них около 170 тысяч служили у белых, 50 тысяч – у красных, 35–40 тысяч уклонялись от участия в Гражданской войне или дезертировали из обеих армий; столько же оказалось в армиях бывших национальных окраин Российской империи (в основном Польши), 20 тысяч были истреблены красным террором, а 5 тысяч эмигрировали или не вернулись из-за границы, где служили во время Первой мировой войны^[50]. Но, как бы то ни было, для большинства офицеров толчком к вооруженной борьбе против большевиков стал Брестский мир, а офицеры и казаки увлекли за собой другие слои населения.

Перемена позиции Антанты

Брестский мир обозначил жесткую антибольшевистскую позицию Антанты, обусловленную отказом большевиков от обязательств, данных царской Россией союзникам. 23 августа (5 сентября) 1914 года «надлежащим образом уполномоченные своими правительствами» представители союзных держав подписали в Лондоне короткую, но строго обязывающую декларацию:

«Правительства России, Франции и Великобритании взаимно обязуются не заключать отдельного мира в течение настоящей войны. Три правительства соглашаются, что, когда наступит время обсуждения условий мира, ни одна из союзных держав не поставит каких-либо условий мира без предварительного согласия каждого из других союзников»^[51].

Выйдя «Декретом о мире» из войны и начав в начале декабря (н. ст.) 1917 года сепаратные переговоры с врагами Антанты в Бресте, большевики грубо нарушили взятое Россией обязательство и дали союзникам России карт-бланш на действия против них. Идя на это, большевики отрекались от «старого мира», но союзники России воспринимали ленинское правительство как сидевшую в Петрограде высшую российскую власть, другой ведь не было. В документах Антанты той поры термина «советское правительство» не существовало, ленинский Совнарком назвали «русским правительством» или «правительством России». Начало советско-германских переговоров в Бресте означало предательство Советской Россией союзников и неизбежно вызвало ответную реакцию, но она была двойственной.

23 декабря 1917 года в Париже было подписано секретное Франко-английское соглашение (конвенция) о разделе России на сферы влияния

23 декабря 1917 года в Париже было подписано секретное Франко-английское соглашение (конвенция) о разделе России на сферы влияния. Соглашение было подписано в связи с Октябрьской революцией и заключением между советским правительством и Германией перемирия на Восточном фронте, в результате чего Советская Россия вышла из войны.

Меморандум, положенный в основу соглашения, был привезен в Париж заместителем британского министра иностранных дел Робертом Сесилем и министром без портфеля, членом Тайного совета при Британской короне лордом Альфредом Милнером. После утверждения премьер-министром Франции Жоржем Клемансо, соглашение получило название Convention between France and England on the subject of activity in Southern Russia. По этому соглашению, во французскую сферу влияния входили Украина, Бессарабия и Крым. Англия оставляла за собой право преимущественного влияния в «казачьих и кавказских областях» – Армении, Курдистане и Грузии.

Карта раздела сфер влияния в России между Великобританией и Францией по соглашению от 23 декабря 1917 г.

При этом было заявлено, что соглашение направлено исключительно против Германии и ее союзников и предполагало избегать прямых столкновений с большевиками. Было также решено поддерживать, но не признавать правительства Финляндии, самопровозглашенных прибалтийских государств, Украины, казачьих областей и Закавказья, которые добивались отделения от России. Соглашение предполагало совместные расходы и совместный надзорный орган, а Франция выделила 100 миллионов франков на цели интервенции против большевиков^[52]. Для реализации этого плана в главных портах Европейской части России высадились десанты Антанты.

Но одновременно западные союзники пытались договориться с большевиками. Зимой 1918 года, когда шли советско-германские переговоры в Бресте, представители Антанты вели секретные переговоры со Львом Троцким с целью переманить большевиков на свою сторону, чтобы они не заключали сепаратного мира с немцами и воссоздали Восточный фронт. Переговоры от имени своих правительств вели британский дипломат и разведчик Роберт Брюс Локкарт, французский военный атташе Жак Садуль и глава американской миссии Красного Креста, друг президента Вильсона Рэймонд Робинс. Переговоры шли всю зиму. Для воссоздания Восточного фронта предполагалось задействовать находившихся в России чехословацких легионеров, русских добровольцев и наемников из числа военнопленных, сидевших в российских лагерях. Для воссоздания Восточного фронта Антанта обещала огромные деньги из замороженных в западных банках русских активов^[53].

22 февраля 1918 года, когда после «фортеля» Троцкого в Бресте немецкие войска двинулись вдоль Псковской железной дороги на Петроград, французский посол Жозеф Нуланс в разговоре с Троцким пообещал большевикам любую военно-техническую и финансовую помощь, если они порвут с немцами. Троцкий был «за» и вынес этот вопрос на заседание ЦК в ночь с 22 на 23 февраля. Дебаты были бурными. Но в итоге позиция Троцкого победила, набрав шесть голосов «за» при пяти «против». Больной Ленин на том заседании отсутствовал, но прислал в ЦК записку: «Прошу присоединить мой голос за взятие картошки и оружия у разбойников англо-французского империализма»^[54].

О сговоре большевиков с Антантой узнали немцы и выдвинули сидевшему на немецком поводке Ленину жесточайший ультиматум, который «берлинский пациент» вынужден был принять. Уже к вечеру 23 февраля Ленин изменил свою позицию и стал ратовать за подписание мира с Германией. 3 марта в Брест-Литовске был подписан «позорный и похабный» мир. 15 марта его ратифицировал Четвертый Чрезвычайный съезд Советов. И вот тогда на срочном совещании в Лондоне (16–19 марта 1918 г.) Верховный совет Антанты принял решение о свержении режима большевиков.

Лондонская декларация

По итогам лондонского совещания, высокие представители Антанты обнародовали «Декларацию премьер-министров и министров иностранных дел стран Согласия в связи с заключением Брест-Литовского мирного договора». Этот документ в официальных советских сборниках документов по внешней политике не публиковался, советские историки его замалчивали, замалчивают его и сейчас. Поэтому мы приведем текст этой декларации от 19 марта 1918 года почти полностью. Вот он:

«Премьер-министры и министры иностранных дел Согласия, собравшиеся в Лондоне, считают своей непременной обязанностью констатировать то политическое преступление, которое, под именем германского мира, было совершено против русского народа.

Россия была безоружна. Забывая, что в течение четырех лет Германия боролась против независимости народов и прав человечества, русское правительство (большевики. – А. М.) в порыве странной доверчивости ожидало достигнуть путем убеждения “демократического мира”, которого оно не могло достигнуть путем войны.

Результатом было то, что последовавшее тем временем перемирие не успело еще истечь, как германское командование, хотя и обязанное не изменять расположения своих войск, перебросило их массами на западный фронт, а [Советская] Россия была так слаба, что она даже не посмела поднять протест против этого вопиющего нарушения данного Германией слова.

То, что последовало, когда “германский мир” превратился в действительность, имело такой же характер. Оказалось, что [этот мир] содержит в себе вторжение в русскую территорию, разрушение или захват всех оборонительных средств России и такую организацию русской земли, которая выгодна Германии. Эти методы не отличаются от понятия “аннексия”^[55], хотя само это слово тщательно избегалось.

Тем временем те из русских (большевики. – А. М.), которые сделали военные операции невозможными, увидели, что дипломатия бессильна. Их представители были принуждены провозгласить, что, отказываясь прочесть представленный им договор, они не имеют иного выбора, как только подписать его^[56]; они его подписали, не зная, является ли его истинным смыслом мир или война и не учитывая того, насколько национальная жизнь России сведена этим миром к призраку.

Для нас, правительств Согласия, суд, который будет произнесен свободными народами мира над этими действиями, никогда не вызовет сомнения. Зачем тратить время на заверения Германии, когда мы видим, что ни в один период истории ее завоеваний – ни в тот момент, когда она вторгалась в Силезию, ни когда она делила Польшу – она не проявляла такого цинизма при разрушении национальной независимости, не была столь беспощадным врагом прав человека и достоинства цивилизованных наций…

Громко говорят о мире, но под маской словесных лозунгов скрываются грубые истины войны и жестокий закон бесправной силы. Таких мирных договоров, как эти^[57], мы не будем и не можем признавать. Наши собственные цели совершенно иные. Мы боремся и будем продолжать бороться, чтобы покончить раз навсегда с этой политикой грабежа и водворить на ее место мирное царство организованного правосудия.

По мере того, как события этой длинной войны развиваются перед нашими глазами, мы все более и более ясно видим, что проявления борьбы за свободу всюду связаны между собой; что эти последние не нуждаются в особом перечислении и что во всяком случае единственным, но вполне исчерпывающим призывом, является призыв к справедливости и праву.

Победят ли справедливость и право? Поскольку исход зависит от еще грядущих битв, народы, судьбы которых поставлены на карту, могут свободно ввериться своим армиям, которые, в условиях даже более тяжелых, чем настоящие, показали, что они находятся более чем на высоте великого дела, препорученного их доблести»^[58].

Интервенция и стратегия откупа

Это тот редкий случай, когда с декларацией Антанты можно согласиться. Теперь Антанта воспринимала Советскую Россию не как союзника, а как вассала и союзника Германии. Главной целью интервенции было свержение режима большевиков и приведение к власти в России сил, готовых продолжать войну и воссоздать Восточный фронт.

Теперь Антанта воспринимала Советскую Россию не как союзника, а как вассала и союзника Германии

Для интервенции хотели привлечь «закрепившихся» на Дальнем Востоке японцев, но против были американцы. Тогда решили задействовать сформированный в России во время мировой войны 45-тысячный Чехословацкий корпус, перешедший в январе 1918 года под командование Антанты и переименованный в легион. Антанта стала готовить антисоветское выступление легионеров, продвигавшихся по Транссибу из Поволжья во Владивосток для эвакуации на Западный фронт. Руководство Чехословацкого национального совета (ЧСНС) в лице Т. Масарика и Э. Бенеша не возражало, предложив Антанте либо оставить половину Чехкорпуса в России, либо сформировать второй корпус наемников из чехословацких военнопленных, сидевших в российских лагерях (он уже формировался)^[59].

Пока в верхах думали и решали, отношения между легионерами и советской властью в центре и на местах стали портиться. Возникали конфликты, потому что большевики пытались разоружить легионеров (хотя те добровольно частично разоружились), опасаясь, что они перейдут на сторону врагов советской власти. Руководство Российского отделения ЧСНС делало все, чтобы сгладить конфликты и спокойно вывезти легионеров из погрузившейся в хаос России, но ситуация оставалась сложной. К тому же среди командиров корпуса возникла группа радикально настроенных офицеров во главе с поручиком Радолой Гайдой, готовившая антисоветский мятеж.

Напряжение между легионерами и Советами день ото дня нарастало. В середине мая 1918 года в Челябинске произошел конфликт между легионерами и направлявшимися домой венгерскими военнопленными, в котором местная советская власть встала на сторону венгров, что спровоцировало бунт легионеров против большевиков. Челябинский инцидент удалось быстро урегулировать, но через несколько дней конфликт разгорелся вновь, так как легионеры перехватили телеграмму наркома по военным делам Л. Д. Троцкого (от 25 мая 1918 г.), в которой предписывалось всем советам и военным комиссариатам от Пензы до Омска «под страхом тяжкой ответственности» разоружить военнослужащих Чехословацкого корпуса:

«Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на жел[езно]дор[ожной] линии, должен быть расстрелян на месте; каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выброшен из вагона и заключен в лагерь для военнопленных… ни один вагон с чехословаками не должен продвигаться на восток»^[60].

Легионеры, считавшие после Брестского мира большевиков союзниками Германии и Австро-Венгрии, сочли, что большевики хотят их разоружить и передать австрийцам, что означало для них смерть. Тем более, что накануне в Москве ВЧК арестовала руководство Российского отделения ЧСНС, включая политического комиссара Чехкорпуса П. Максу. И весь растянутый по Транссибу Чехословацкий корпус взбунтовался против советской власти, ошарашив не только большевиков, но и Антанту, готовившую выступление на конец июня. Хорошо вооруженные и организованные легионеры триумфальным маршем прошли по Сибири к Поволжью, сметая советскую власть и плодя антисоветские правительства (Временное Сибирское правительство в Омске, КОМУЧ в Самаре и другие).

Чехословацкие легионеры торжественно входят в Иркутск. 12 июля 1918 г.

Большевики выступили против. На всей территории России началась разгоравшаяся с весны Гражданская война, пока без полномасштабного вмешательства Антанты. Но 12 ноября 1918 года, сразу после подписания Компьенского перемирия, Верховный совет Антанты, по настоянию У. Черчилля и маршала Ф. Фоша, принял решение об интервенции против большевиков объединенных сил Антанты, означавшей их крах. В решении было сказано: «Необходимо уничтожить большевизм… Важно также заручиться солидным залогом за долги, взятые Россией у Антанты»^[61]. Предполагалось высадить на севере и юге Европейской России 100-тысячный экспедиционный корпус. Несколько десятков тысяч штыков обещал дать из Финляндии бывший царский генерал Карл Маннергейм. Плюс чехословаки и антибольшевистские силы на Дону, Кавказе, на Севере, в Поволжье и за Уралом, которые консолидировались под руководством Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака. Если бы эта армада навалилась на большевиков, то через пару-тройку недель с ними было бы покончено.

***

Чичерин предельно откровенно попросил Вашингтон назвать цену, которую должны заплатить Западу большевики, чтобы остаться у власти

Оказавшись в критической ситуации, большевики выдвинули стратегию откупа, уже сработавшую с Германией^[62]. В конце октября 1918 года наркоминдел Г. В. Чичерин писал советскому полпреду в Швеции В. В. Воровскому: «По отношению к Антанте далеко не исключена возможность откупиться, как мы откупились в Бресте»^[63]. А 24 октября Чичерин обратился к президенту США Вудро Вильсону с нотой, в которой, после пропагандистской шелухи, предельно откровенно попросил официальный Вашингтон и его союзников назвать цену, которую должны заплатить Западу большевики, чтобы остаться у власти. Чичерин вопрошал:

«Намерены ли правительства в Америке, Англии и Франции перестать требовать крови русского народа и жизней русских граждан, если русский народ (большевики. – А. М.) согласится уплатить им за это и откупиться от них так, как человек, подвергшийся внезапному нападению, откупается от того, кто на него напал?»

Далее Чичерин спрашивал, что Запад хочет получить от большевиков: лакомые куски российской территории, природные богатства или «денежную дань», то бишь золото. А заканчивалась нота так:

«Мы ожидаем, что Вы с полной ясностью и определенностью изложите нам Ваши требования. Если же… Вы не дадите нам никакого ответа на наши вполне определенные и точные вопросы, мы сделаем из этого тот вполне несомненный вывод, что Ваше правительство и правительства Ваших союзников желают получить с русского народа и денежную дань, и дань естественными богатствами России, и земельные приращения»^[64].

Большевики готовы были разместить в американских банках почти весь свой золотой запас в случае политического признания их режима

В середине января 1919 года в Стокгольме состоялись секретные переговоры специального представителя президента США Буклера с полномочным представителем РСФСР М. М. Литвиновым. В начале марта по поручению В. Вильсона и Д. Ллойд Джорджа в Москву прибыл с особой миссией американский дипломат Уильям Буллит^[65], которого тут же приняли Литвинов, Чичерин и Ленин. Речь на переговорах шла о возможном примирении в России на замышлявшейся Антантой мирной конференции на Принцевых островах^[66]. Но наверняка разговор шел и о чичеринской ноте, таких тем американцы не упускают. А 19 марта 1919 года, как только Буллит вернулся в Вашингтон, глава неофициального советского представительства в Нью-Йорке, особо доверенное лицо Ленина, Людвиг Мартенс направил в Госдепартамент США меморандум, в последних строках которого говорилось:

«В случае возобновления торговли с Соединенными Штатами Российское правительство готово немедленно разместить в банках Европы и Америки золото на сумму в двести миллионов долларов (200 000 000 долларов) для покрытия стоимости первых закупок»^[67].

Глава неофициального Бюро советского представителя в Нью-Йорке Л. К. Мартенс

200 млн долларов – это 300 тонн чистого золота! Большевики готовы были разместить в американских банках почти весь свой золотой запас в случае политического признания их режима и начала торгово-экономических связей с Америкой. Меморандум Мартенса наполнил «золотым содержанием» ноту Чичерина. Если Чичерин просил президента Вильсона назвать цену, которую должны уплатить большевики, чтобы остаться у власти, то Мартенс сам ее назвал, и это произвело необычайный эффект.

1 апреля 1919 года Верховный совет Антанты принял решение о «невмешательстве военной силой» в Гражданскую войну в России, отменив свое решение от 12 ноября 1918 года. На следующий день в Одессу поступил приказ о срочной эвакуации французского экспедиционного корпуса смешанного состава, и 7 апреля интервенты покинули город, сдав его с «потрохами» большевикам. Паническое бегство из Одессы 25-тысячного воинского контингента Антанты произвело шокирующее впечатление на командование Вооруженных сил Юга России. Представители Антанты ничего им толком не объяснили, лишь сослались на телеграмму министра иностранных дел Франции С. Пишона, где говорилось о перемене политики Антанты в русском вопросе^[68].

А 16 апреля 1919 года в британском парламенте выступил Д. Ллойд Джордж, который тоже заявил о коренной перемене политики Антанты в России: вместо антибольшевистской интервенции Антанта будет помогать военными поставками белым армиям за «царское» золото, оказавшееся примерно поровну в руках ленинского правительства и Верховного правителя России А. В. Колчака^[69]. Начался вывод британских и прочих союзных войск из России, где остались лишь военные миссии союзных держав при лидерах Белого движения. Широкомасштабной интервенции Антанты вглубь Европейской части России с ранее занятых плацдармов не состоялось. За резкой переменой политики Антанты стояли парижские и лондонские Ротшильды, которых привлек запах русского золота.

Запад решил не посылать свои измотанные мировой войной войска в заснеженную Россию, а вытянуть из России золото – в оплату за поставки с залежалых военных складов в Европе, причем и белым, и красным^[70]. В нем позарез нуждались Париж и Лондон, заимевшие огромные военные долги перед США, погашать которые нужно было и золотом. Его у англичан и французов осталось мало, кроме украденного во время войны русского золота. И тут они получили из Москвы заманчивое предложение, которое развернуло мозги лидеров и банкиров Антанты от идеи свержения клятых большевиков к идее захвата русского золота. Ведь Париж и Лондон одним выстрелом убивали трех зайцев: опустошали оставшиеся с войны военные склады, получали за них русское золото и рассчитывались им по долгам с Америкой. Это в корне изменило ход Гражданской войны в России. Намечавшееся на весну 1919 года совместное наступление белых армий и войск Антанты на Москву и Петроград не состоялось.

Запад сказочно обогатился на нашей Гражданской войне, а разрушенная и умытая кровью Россия оказалась в состоянии клинической смерти

Стратегия откупа большевистских вождей сработала. Идеологический императив сменился у западных держав финансовым. Гражданская война в России превратилась для Запада в грандиозную финансовую операцию, в ходе которой с сентября 1918-го по сентябрь 1921 года из России в западные банки было вывезено более 800 тонн золота. Из них около 187 тонн истратило на военные закупки или утратило (хищения и пр.) Российское правительство А. В. Колчака, а 618 тонн банковского золота вывезли большевики, не считая золота, изымавшегося ими у населения. Золотой запас РСФСР на 1 сентября 1921 года составлял всего 57 тонн. Это было дотоле крупнейшее перемещение золота в истории, а главным бенефициаром действа стала Федеральная резервная система США, где осела львиная доля русского золота^[71]. Запад сказочно обогатился на нашей Гражданской войне, а разрушенная и умытая кровью Россия оказалась в состоянии клинической смерти.

Таким был итог нашей безумной и беспощадной междоусобицы. Разговоры об интервенции у бывших союзников России шли с декабря 1917 года, когда большевики вышли из войны и вступили в сепаратные переговоры в Бресте. Возник англо-французский план раздела России на сферы влияния, для чего западные державы создали в русских портах плацдармы для вторжения. Разговоры и приготовления были, имел место «чехословацкий мятеж». Но все решения об интервенции принимались Западом после и вследствие заключения Брестского мира. До того Антанта пыталась договориться с большевиками. Исключение составляет Япония, которая еще в начале 1918 года решила прибрать к рукам российский Дальний Восток.

(Окончание следует.)