Весна победная

Салют Победы 9 мая 1945 года на Красной площади в Москве

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,
Где даль пугается, где дом упасть боится,
Где воздух синь, как узелок с бельем
У выписавшегося из больницы.

Все как в стихах Бориса Пастернака – я действительно вышел из больницы. Разница только в том, что у меня не узелок с бельем, а дорожный рюкзачок за плечами.

Дом наш – типовая пятиэтажка, двор с трех сторон образуют такие же «хрущевки», ничего примечательного нет: палисаднички вдоль подъездов, старательно ухоженные местными старушками, лавочки около них для тех, кто вышел погулять с детишками или просто посидеть и посудачить с соседями. Посредине двора – песочница, около неё – качели, обязательно скрипучие, деревья, разделяющие переходные дорожки к соседним дворам. Все – обычное, надоевшее своей стандартностью и серостью.

Но после больницы, да еще после снежной слякоти и серости последних дней зимы, когда меня увозили в больницу, теперь, в начале мая, все мне кажется непривычно новым в первом убранстве весны – уже не робкой, а вступившей в свои долгожданные права.

Я стою на балконе и оглядываю наш двор с высоким раскидистым ясенем, прижавшимся к глухой стене дома, закрывающего наш двор от соседней улицы, – ствол этого ясеня во время очередного рытья земли при замене труб ободрали то ли экскаватором, то ли другой какой-то машиной.

И этот прекрасный ясень, ветвями с густой листвой закрывавший серую стену, зимой стоял как раненый солдат с обнажившейся грудью – ветер сдувал с него снег, и он все стоял, немо крича о своей незаживающей ране.

Но теперь смотрю на него с балкона и удивляюсь: выжил! На ветвях, идущих от середины ствола, зеленеют листья – чем выше, тем гуще, – рана прикрыта, хотя и частью только. Но листва трепещет, живет, и ветви, зимой корявые, уродливые, теперь надели зеленые рубашки и хлопают в ладошки своими листьями солнцу и весне.

Да и весь двор словно новый для меня – вот липа, что посажена неподалеку от песочницы чьей-то заботливой рукой, набралась сил, поднялась, похорошела.

Сначала она походила на карандаш, который забыли подточить. Но вот прошел первый год её жизни, и она стала походить на девочку-подростка, на которой надето платьице не по росту – ручки короткие, а ножки – тонкие, слабенькие.

И вот время пришло: липочка стала девушкой, теперь у неё платье по росту, и косыночка очень хороша – нежно-зеленая, на солнце вспыхивающая серебряными искрами.

Поэтому и удивлены молодые тополя, справа отделяющие наш двор от соседнего. Они смотрят на липочку и шлют ей привет своими клейкими листочками.

Как же я раньше не догадался, что пораненный старый ясень – это я, больной, но не сдавшийся ещё человек?

Как же я раньше не догадался, что пораненный старый ясень – это я, больной, но не сдавшийся ещё человек? Ну, да, рана есть, так её надо принять за награду. Да, кора на стволе частью ободрана. Но разве возможна жизнь без этих внезапных поворотов стрел экскаваторов с ковшами, которыми управляет тот, кто сидит в кабине?

Хорошо, что липочка посажена посреди двора. Зубья ковша экскаватора до нее пока не дотянулись. Поэтому она заневестилась, и молодые тополя, и старый ясень любуются ею.

Весна!

Я стою и тоже любуюсь липочкой.

И теперь вспоминаю «Марш артиллеристов», ведь близко уже 9 мая. Это марш мы услышали в детстве – а в мои годы все чаще вспоминается именно детство. Хорошо помню, как мы горланили: старший брат Анатолий – первым голосом, я – подпевая:

Горит в сердцах у нас
Любовь к земле родимой,
Идём мы в смертный бой
За честь родной страны.
Пылают города,
Охваченные дымом,
Гремит в седых лесах
Суровый бог войны

Артиллеристы,
Сталин дан приказ,
Артиллеристы,
Зовёт Отчизна нас!
Из сотен тысяч батарей –
За слёзы наших матерей,
За нашу Родину –
Огонь, огонь!

Как теперь я выяснил, стихи написал поэт Владимир Гусев, а музыку к ним – знаменитый советский композитор Тихон Хренников.

Объясню, почему именно «Марш артиллеристов» вспомнился мне.

…Победную весну 1945 наша семья встречала в Кишиневе. Потому что отца, в ту пору корреспондента «Известий», направили в освобожденную от фашистов столицу Молдавии.

Той весной мне исполнилось 7 лет. Хорошо помню дом, в который нас поселили. Верхний этаж этого особняка был снесен ударом снаряда, а нижний сохранился. Вход тоже хорошо сохранился – помню даже двери с массивными ручками и толстыми стеклами в середине второй двери. А в пространстве между дверями, под вешалкой для верхней одежды, стоял дубовый бочонок с вином. С краником.

Из этого входа в дом, открыв дверь с толстым стеклом, мы входили в просторный зал с большим обеденным столом, тоже, сколько помню, с лакированной столешницей и солидными стульями вокруг него. Пол паркетный. Видимо, владелец особняка был богатым человеком.

От гостиной вели двери в боковые комнаты, в одной из которых мы расположились с братом. Из окна этой комнаты виден был узкий простенок с бетонированной дорожкой и глухой стеной соседнего особняка. Описываю наше жилище подробно, потому что оно имеет отношение к событиям той весны 1945-го, которые мне запомнились.

В развалинах соседних домов можно было найти много чего интересного. Мальчишки повзрослее, как мой брат Толя, старше меня на 4 года, лазили по развалинам. Однажды Толя притащил какой-то странный предмет и, заговорщически улыбаясь, осторожно положил его на полированную столешницу.

– Что это? – почему-то тихо спросил я.

Предмет был прямоугольный, почему-то наполовину гибкий, вроде резиновый, наполовину твердый. В эту твердую часть были вмонтированы часы

Предмет был прямоугольный, почему-то наполовину гибкий, вроде резиновый, наполовину твердый. В эту твердую часть были вмонтированы часы.

– По-моему, это какой-то противогаз, – предположил Толя. – Но для чего часы – непонятно.

Недолго поразмышляв, мы решили, не дожидаясь родителей, которые еще были на работе, вытащить часы из этого «противогаза». Часы были круглые, с застеклённым циферблатом. То-то отец и мать порадуются нашей находке.

Отвертку мы нашли, и едва Толя принялся за дело, как хлопнула входная дверь.

Отец, увидев нас у стола, подошел ближе.

Внезапно его лицо стало бледным как мел.

Оттолкнув Толю, он схватил со стола предмет и крикнул изменившимся голосом:

– Ложись!

Бросился к двери нашей комнаты, ногой пнул ее на бегу. Вышиб окно и сильно швырнул предмет в простенок.

Сделал все это очень быстро.

Я стоял, опешив и замерев, и отец, вернувшись в комнату, прыгнул на меня, сшибив на паркетный пол и накрыв сверху своим телом. Толя в это время сам догадался упасть на пол. Отец подтащил его к себе и накрыл рукой.

Так мы лежали, уткнувшись носами в пол, наверное, минуту-другую.

Толя попытался поднять голову.

Отец резко толкнул её к полу.

И в это время раздался взрыв.

Стёкла окна вдребезги разбило. Стену, отделявшую наш дом простенком, помяло, но она устояла. Нашу стену тоже прилично побило осколками.

Прибежал сосед, фамилия которого была Бразз. Я её запомнил, потому что соседского мальчишку Петьку, с которым мы водились, дразнили Бразз-мараз-рыжий папуас. Петька обижался, лез драться, но он действительно был рыжим. Как и его отец, благообразий человек, курчавый и вечно улыбчивый.

– Что тут у вас произошло? – спросил он, видя, как мы растерянно смотрим друг на друга, а отец нас трогает, проверяя, целы ли мы.

– Мину притащили, дураки, – ответил соседу отец. – Я прихожу, а они… Зачем вы в ней ковырялись?

Этот вопрос уже был грозным и адресован Тольке, как старшему.

– Там часы… были, – робко ответил брат.

– А, – сказал Бразз-старший, настройщик музыкальных инструментов. – Так это у фашистов такие мины замедленного действия. Срабатывают по часам. Как хорошо, что они были установлены не на час вашей смерти, – Бразз улыбался, и непонятно было, то ли он подшучивает, то ли говорит всерьез.

В это время с работы пришла мама.

Узнав, что случилось, она прошла в нашу комнату, увидела развороченное окно, следы взрыва на стенах. И неожиданно опустилась на кровать и заплакала. Сначала тихо, потом громче и громче, даже надрывней. Отец принялся её успокаивать, но это ему сразу не удалось. Наконец, она подняла заплаканное лицо и прерывисто сказала:

– Да ты понимаешь… что я могла потерять… всех вас троих!

– Нина, Нина, что ты говоришь? Все прошло хорошо…

– Хорошо? Да? Ты сам хоть понимаешь, что могло случиться?

И принялась причитать:

– Что за город! Стреляют по ночам! Мины! Винище это… Уедем, уедем отсюда!

Она встала, ушла в свою комнату, закрылась.

Мы стояли понуро, не зная, что делать. Отец шепотом и жестами подговорил меня заглянуть в дверное отверстие для ключа.

Я увидел, что мать стоит на коленях перед иконкой, которую я раньше видел у нее. Она её прятала от отца, но нам с Толькой однажды её на Пасху показала

Я увидел, что мать стоит на коленях перед иконкой, которую я раньше видел у нее. Она её прятала от отца, но нам с Толькой однажды её на Пасху показала.

– Что? – шепотом спросил отец.

– Крестится! – так же шепотом ответил я.

– А-а, – сказал отец. – Пусть, – и увел нас от двери.

Теперь уже страх за нас и за маму прошел, мы успокоились.

На следующий день произошло еще одно событие – к нам «на постой» определили бойцов, возвращавшихся домой из поверженного Берлина. В особняке стало шумно и весело. Бойцов было человек десять. Все они расположились на ночлег в нашем большом зале, сдвинув стол к стене и настелив на паркетный пол свои шинели.

Командовал бойцами капитан-артиллерист Василий Кабытов, который быстро сошелся с отцом – тут очень помог бочонок с вином, стоявший в прихожей.

Богоматерь «Достойно есть» (Милующая)

Хорошо помню, как все они пришли к нам под вечер после какого-то праздничного то ли парада, то ли митинга 9 мая. Все разгоряченные, веселые – шуткам и возгласам не было конца. От капитана, молодого, молодцеватого, русоволосого, с аккуратными усиками – мы с Толей не отходили ни на шаг. Он обнимал нас за плечи, давал подзатыльники, смешил. Был какой-то свой, даже родной. На груди кителя, конечно, медали, орден Красной Звезды – это я запомнил, потому что он рассказал про него историю – какую, не буду выдумывать, забыл.

После застолья высыпали во двор в ожидании салюта – он скоро должен был начаться. Наша улица не так далека от центра. И, торопясь, поспешили туда. Встали неподалеку от орудий.

В небо взлетела сигнальная ракета. Заговорили пушки – ба-бах! А вслед полетели из ракетниц огненные пучки. Они вычертили на черном небе яркие линии, рассыпались, образуя цветные зонты. Каждый из них висел в вышине несколько мгновений. Едва он стал исчезать, как вспыхивала вторая огненная линия.

Третья! Четвертая! Пятая!

Грохотали орудия – это били 145-миллиметровые пушки, «сорокапятки», как объяснил нам чуть спустя Вася Кабытов – именно «Васей» уже называли его и мой отец, и мама.

Родные лица при каждом залпе освещались светлым огнем, и все мы кричали:

– Ур-р-р-а! Ур-р-р-а! Победа!

Отгрохотал салют, вернулись домой.

Бочонок с вином оказался опять кстати, опять поднимали кто солдатские кружки, кто – барские бокалы, кто – граненые стаканы. И пили за ПОБЕДУ.

Потом высыпали во двор покурить. Разгорячённые, счастливые.

Вася Кабытов выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в воздух с криком:

– Мы еще повоюем!

Бойцы вытащили из дома свои автоматы и стали палить в воздух. Подобная пальба раздавалась и из других дворов.

Потом вернулись к столу, снова раздались победные возгласы. Потом пели. Конечно, «Марш артиллеристов». Этому маршу мы с братом не только подтягивали, но и пели его в полный голос, поскольку знали наизусть:

…из сотен тысяч батарей
За слезы наших матерей,
За нашу Родину –
Огонь, огонь!

Потом плясали. Кто вприсядку, кто как умел. Заставляли плясать и нас с братом.

И тут я выдал первое свое стихотворное сочинение – под лезгинку. Пустился в пляс, сам себе напевая:

Синда милулина пыстак,
Пыстак колбаса масянда!

– Как-как? – изумился отец.

Я повторил, опять приплясывая, нисколько не смутившись.

Тут и бойцы, и мама, и брат – все покатились со смеху. Но смех был от души, веселый, радостный.

– Пыстак! – хохотал Вася Кабытов.

– Колбаса! – смеялся отец.

– Масянда! – радовалась мама, и смех ее опять был сквозь слезы. – Это что, имя такое? Откуда ты взял эти слова?

– Сам придумал!

– Силен! – смеялся отец.

И все опять смеялись.

Улеглись под утро – мы всей семьей в одной комнате, бойцы в зале.

Мама опять достала из потайной сумочки маленькую иконку Богордицы и поставила её на тумбочку. Этой иконкой, оказывается, наша бабушка благословила маму на брак.

– Ну, что ты, Нина, – ворчливо сказал отец. Он был коммунистом «ленинского призыва».

– Помолчи, не мешай. Сегодня мы обязаны Ей помолиться.

– А как она называется? – спросил я.

– Милующая. Она нас всех милует. То есть бережет. Вот и вас сберегла.

– Ну, что ты, Нина…

Мать не ответила ему и продолжила молитву.

А на следующий день, к обеду, Василий Кабытов пришел, получив приказ отправляться в поход. Бойцам теперь предстояло ехать через всю страну на Дальний Восток – воевать с японцами. Расставались как родные. Обещались писать. И вправду – от Василия Кабытова пришло письмо. Потом связь оборвалась.

Но остались в памяти и мина замедленного действия, и полуразрушенный особняк, и салют Победы. И «масянда» осталась. Так меня долго еще называли родные – когда я делал что-то хорошее в жизни.

А иконку «Милующая Богоматерь» мама оставила мне вместе с документами, когда уходила в жизнь вечную. Эта иконка стоит у меня на столе. Перед ноутбуком, на котором я пишу эти строки.

…Стою на балконе, смотрю на ясень, на липу, которая стала главным украшением нашего двора, на клейкую листву молодых тополей, выстроившихся в ряд, словно воины весны.

И опять вспоминаю то стихи, то «Марш артиллеристов». Лица отца, мамы, брата, освещенные вспышками победного салюта.

И капитана-артиллериста Василия Кабытова с поднятой к небу рукой, в которой пистолет.

И его возглас, оставшийся на всю жизнь:

– Мы еще повоюем!