Обретшая Небо душа

Евгений Семичев, поэт

Встреча с поэтом Евгением Семичевым (1952–2026) для меня началась с известия о его смерти. «Ушел большой русский поэт» – так было сказано на страничке архангельского литературного журнала «Двина».

Оказалось, действительно большой. И действительно русский.

Лопатино – сельцо родное бати…
Бывало, в детстве хлипкого меня
На хлебосольной струганой лопате
Сажала в печку бабушка моя.

Чтобы в моем мальчишьем теле хвором
Последний уголечек не затух.
И обдавала квашеным рассолом,
Из тела изгоняя хворый дух.

И терла мыльной пеною соленой
Так, что душа пылала горячо…
Я выходил из печки раскаленной
Поджаристым и тертым калачом.

Меня снимала с огненной лопаты
И выносила бабка на руке
С поклоном, словно в царские палаты,
В мир Божий на расшитом рушнике.

Я жадно сказки бабушкины слушал
И бабушкины кушал пироги.
И понял: не совсем был прав Ванюша,
Что не полез в печь бабушки Яги.

О, детство, ты льняной рушник крылатый!..
Пока на белом свете я живу,
Лопатино и хлебную лопату
Недаром милой Отчиной зову.

Пускай ты знаменитостью не стало,
Сельцо мое, но, волею судеб,
Не на метле по небу ты летало,
А на земле лопатило свой хлеб.

Встреча с поэтом Евгением Семичевым для меня началась с известия о его смерти

В подборке, сопровождавшей некролог «Двины», были стихи о Великой Отечественной войне: мало кто из авторов послевоенного поколения говорил о ней и о памяти с такой силой:

Майским салютом расцвел небосклон,
Славя весну и Победу.
Литерный в небе идет эшелон –
Павшие воины едут.

Через разливы цветущей весны,
Через небесные кущи
Павшие воины едут с войны
К нашим потомкам грядущим.

Мимо крылечка родного села,
Мимо заводов и пашен…
Всех их в один эшелон собрала
Память священная наша.

Сполохи мирной рассветной зари
К горним возносятся высям.
В небе весеннем парят сизари,
Как треугольники писем.

Гулом объята небесная даль
Отчей родимой округи.
Солнце надраено, словно медаль
«За боевые заслуги».

Головы воинов снежно белы.
Лица светлы и безстрашны.
Вот они русской Победы орлы,
Соколы Родины нашей.

Им колокольный звучит перезвон,
Славя весну и Победу.
Литерный в небе идет эшелон –
Павшие воины едут…^[1]

***

Поэт говорил, что именно интернат привил ему чувство равенства и братства со всеми людьми, привычку жить перед ними открыто

Кратко – биография. Евгений Николаевич Семичев родился в городе Новокуйбышевске под нынешней Самарой. Рос без отца (Николай Семичев погиб на заводе от удара током), воспитывался в интернате; впоследствии говорил, что именно интернат привил ему чувство равенства и братства со всеми людьми, привычку жить перед ними открыто. Литературную одаренность Жени Семичева заметила учительница Карина Бородина, которую он помнил и благодарил всю жизнь. В 1969 году новокуйбышевская газета «Знамя коммунизма» впервые опубликовала стихи 17-летнего Евгения. В 1971 году он окончил Куйбышевский институт культуры, получив специальность режиссера народного театра. Работая актером, много путешествовал по стране, «увидел ее красоту и размах»^[2], потом стал директором Новокуйбышевского Дома культуры. Первая книга вышла в 1991 году, когда автору было уже под сорок. Потом было много книг, много литературных премий, была известность, замечательные друзья и яркая, твердая жизненная позиция. Жил и умер поэт в родном волжском городе.

Евгений Семичев

Но кроме внешней биографии есть еще внутренний, духовный путь, и на пути Евгения Семичева самым тесным образом оказались связаны две вещи: поэзия и православная вера. Вот как рассказывал поэт об этом в интервью Самарской православной газете «Благовест»^[3]:

«Бабушка и дедушка мои – сельские жители. Дома были иконы, отмечались православные праздники, ходили за пять километров в храм. Там меня они и окрестили, приговаривая: “Пусть Господь хранит сиротинушку”. (…) В Новокуйбышевске в те времена храма не было, и для меня только в деревне была возможность попасть в мечту, в сказку, в тайну. Все деревенские были в храме в нарядных одеждах, будто на празднике. Было радостно видеть горение свечей на величественных подсвечниках, очень трогало душу церковное пение, впечатляли службы… В этот момент рождалось поэтическое настроение. Видимо, моя душа откликнулась на поэзию благодаря вот этим первым переживаниям благодати. В храме я уловил первый раз поэтическое состояние, почувствовал, что это мое. Ходил в храм с большой охотой. Многого не понимал, но все впитывал и проникался атмосферой высокой поэзии…

Детская душа откликнулась на эту величественную красоту, и все эти годы то состояние я пытаюсь не расплескать и пронести в себе через все житейские трудности. Так что вера пришла и принесла мне поэзию».

Старушек глубокие лица
Небесные сполохи в них
Печальные, словно зарницы
Глубоких колодцев степных.

Творит моя мама молитву,
Крестом осеняя крыльцо.
И Божью вселенскую битву
Ее отражает лицо.

За сполохом огненный сполох
Плывут, как волна за волной.
А я, словно Божий подсолнух,
Свой путь совершаю земной.

Старушек глубокие лица
Сгорают в Господнем огне…
Дай, мама, щекой прислониться
К небесной твоей глубине.

Чтобы говорить о вере настоящими стихами, а не просто зарифмованным текстом, нужно, чтоб поэзия в человеке рождалась там же, где и вера – на самой глубине

Для того, чтобы говорить о вере настоящими стихами, а не просто зарифмованным текстом религиозного содержания (последним, увы, несть числа), нужно, чтоб поэзия в человеке рождалась там же, где и вера, где и любовь ко Христу, то есть на самой глубине, на той глубине человеческой, которая в Божиих координатах оказывается высотой. Тогда напишешь:

Грустные эти звезды
В сумрачной вышине –
– Господи! –
Твои слезы
Горькие – обо мне.

Что ж от меня Ты прячешь
В сумраке скорбный Лик?
И почему Ты плачешь,
Ты же ведь так велик!

Да, Бог велик, совершен, самодостаточен и неизменен, Он не может нести ущерб. Но Бог есть любовь, а любовь не может оставаться безразличной, если любимый страдает, если он сам, по своему безумному выбору, идет к гибели. Наше покаяние – ответ не только на любовь Бога, но и на Его скорбь о нас: это известно сердцу, которое размягчилось, наконец, и заплакало. Покаянные слезы человека дают надежду всей твари, всему падшему миру:

Мир отражается в слезинке
И ощущает с небом связь.
Слезами вымою ботинки,
Чтоб не тащить на небо грязь.

Как старики сентиментальны:
Чуть что, и слезы на глазах.
Какие постигают тайны
Они в Божественных слезах?

Прощайте старикам капризы.
На вас взирает, чуть дыша,
Сквозь слез оптические линзы
Подслеповатая душа.

Если человек делает правильный, единственно спасительный внутренний выбор, этот выбор оказывается одновременно и мужественным, и глубоко смиренным:

Лихо дьявол танцует чечетку.
Мечет искры в кромешном аду.
Я пошлю его, рыжего, к черту
И другою дорогой пойду.

Той дорогой, что всеми забыта,
Где надрывно в лихую грозу
Не грохочут, а плачут копыта,
Вышибая их камня слезу.

И пускай обо мне скажут после,
Что он жизнь не ценил ни черта!..
И был глуп и упрям, словно ослик,
На себе вывозивший Христа^[4].

Своего рода испытанием стало для меня стихотворение Семичева «Крестный ход» – я сразу почувствовала в нем глубокий смысл, но не сразу смогла этот смысл для себя сформулировать:

Мне снятся
Крестный ход
И мальчик невеселый.
Ему десятый год,
А крест такой тяжелый.

Хоругви за спиной
Плывут во мгле окрестной.
И горек край земной,
И сладок рай небесный.

А голос с небеси –
Суровая громада:
– Неси свой крест, неси,
Возлюбленное чадо!

В сновидении поэт встречается с самим собой – ребенком, судьба которого уже предрешена, на которого уже возложен крест, и он это чувствует, хотя ему более всего на свете хочется просто жить:

(…) Над ним моя звезда.
И никуда не деться…
От Страшного Суда
Нам с ним не отвертеться.

А мне десятый год.
А мне пожить бы надо.
Вдали дрожит восход
Печально, как лампада.

Колышатся дымы
Над кровлями избенок.
Народу тьмы и тьмы…
…А крест несет ребенок.

***

Выше я сказала о яркой и твердой общественной позиции поэта, но как ее назвать, эту позицию: патриотической, почвеннической, охранительной? Лучше всего, пожалуй, назвать ее просто любовью к России. Любовью истинно сыновней, смиренной до младенческого состояния:

Небес взыскующее пламя.
Высь, отраженная в реке.
Русь разговаривает с нами
На материнском языке.

Так разговаривает млеком
Кормящая младенца мать…
И надо быть не человеком,
Чтобы ее не понимать…

Обратим внимание на это «разговаривает млеком»: короткая строчка гениально описывает процесс духовного вскармливания и возрастания в «просто человеке» – человека именно русского. Таинство любви к тому, что породило и вскормило, совершается на той же глубине-высоте, что и Таинство обретения веры. Любя Россию, поэт открывает для себя то, что она любима Богом:

Сизый месяц за млечную тучку нырнул,
И туман над рекою алеет.
Это Бог наш вселенскую стужу вдохнул
И Россию на выдохе греет.

Полыхает костром заревым небосвод
Над унылым мирским бездорожьем.
И не сгинет Россия, покуда живет
На спасительном выдохе Божьем.

Зря кликуши истошно хоронят ее.
Пировать на костях не придется.
Понапрасну клубится над ней воронье –
Не затмить ему русское солнце.

И пребудет Россия во все времена,
Потому что на вечные лета
Светом Божьим вселенским омыта она
И дыханьем Господним согрета.

И еще раз обратим внимание: здесь, как и в предыдущем процитированном стихотворении, любовь подразумевает теснейшую связь, непосредственный телесный контакт: материнского молоко и тепло Отцовского дыхания.

Любовь поэта к Родине – это любовь, принимающая страдание

Любовь поэта к Родине – это любовь, принимающая страдание:

Если Русь мне – Божье наказанье,
Боже, наказанье мне продли!

Так завершает он стихотворение «Коротка из рая в рай дорожка», где рай перед небесным раем – это родина. Любовь поэта к России есть любовь ответная и в подлинном смысле слова нежная. И еще – это любовь-ответственность, которая не заканчиваются смертью:

Суждено и мне, однако, вскорости
Собирать дорожную суму
Родины моей печали-хворости…
Разве же доверишь их кому?

И однажды светлым днем погожим
В Гефсиманском радужном саду
Я, как этот дождик перехожий,
Под окошком Господа пройду.

Бог мне скажет: «Не за-ради корысти
Ты явился… А в суме чего?..»
– Родины моей печали-хворости –
Разве их оставишь на кого?^[5]

***

Евгений Семичев

В поэзии Семичева органически сочетаются трезвое (без плакатного пафоса и ложно-романтической идеализации) отношение к родным стране и народу – с преклонением перед русским духом, русским характером, русским человеком, который, при массе слабостей и недостатков, в простоте своей как-то незаметно становится истинным человеком Божиим – и достоин любви:

Спит мужик, укрывшись лопухом.
Полдень. Луг. Июнь звенит в зените.
Кто сейчас подумал о плохом,
От стихотворенья отойдите.

Дабы не нарушить краткий сон,
До предела паузу тяните.
Ни подошвой злой, ни колесом
Пред его очами не пылите.

Спящий улыбается мужик,
Отрешившись от забот о хлебе.
Тело его мирно возлежит
На седьмом, на самом светлом небе.

Сон его кузнечики куют,
Ласточки-касаточки свивают,
Ангелы небесные поют,
Пастушки на дудочках играют.

Дабы он увидел хоть во сне
То, с чем в жизни этой разминулся.
Кто стоял тихонько в стороне,
Подходите, он уже проснулся!^[6]

Семичева нужно читать внимательно, обращая внимание на самые простые слова, на самую скромную, казалось бы, строчку

Да, Семичева нужно читать внимательно, обращая внимание на самые простые слова, на самую скромную, казалось бы, строчку: она может заключать в себе глубокий жизнеучительный смысл. «Кто стоял тихонько в стороне – подходите…» Кто смотрит на мир и людей смиренно, кто не таранит мир собственным «я», кто в силах помолчать и постоять в сторонке, не устраивая шума и не мешая другим – тот услышит свое «подходи». К чему подходи? К любви, надежде и вере. К открытию собственного народа (тебе лишь казалось, что в нем нечего открывать!) и его вселенской миссии:

Мир грешный давно б завалился
В провал огнедышащих вод,
Когда б на краю не толпился
Пропащий мой русский народ^[7].

Хочу привести здесь стихотворение, потрясшее меня до моих уже душевных глубин: о том, как в самых, казалось бы, жалких, беззащитных и отверженных людях вдруг пробуждается дух русского воина. Пробуждается и оказывается ненужным. Оказывается ненужным, но свидетельствует о чем-то очень нужном каждому из нас:

Полк расформирован. До свиданья,
Воинство, ушедшее в запас.
Списанное обмундированье
Желтый Дом зачислил на баланс.

Сумасшедшим выдали шинели
Грубого армейского сукна.
И они, болезные, запели,
Выстроившись в строй: «Вставай, страна!».

Грянул скрежет рваного металла
В голосах, звучащих вразнобой.
Но страна огромная не встала
Из руин на новый смертный бой.

Заскулили во дворе собаки.
Поприжали уши и хвосты.
Санитары – храбрые вояки –
Ошалев, попрятались в кусты.

Песней доведенная до точки,
Нянька прокричала на бегу:
«Не печальтесь, милые сыночки,
Не сдадимся заживо врагу!..».

…И пошли колонной брат за братом
Защищать великую страну –
Родины последние солдаты
На свою последнюю войну.

***

Да, к войне, имея дело с Семичевым, возвращаешься волей или неволей, потому что к ней возвращался сам поэт, родившийся, как уже сказано, через семь лет после Победы. Его творческие осознания вращаются вокруг войны, как и вокруг той ее героини, которую никто в героях не числит: мамы.

В парадных военных расчетах
Великая слава течет.
В расчет не берут желторотых.
Их скромная слава не в счет.

Оркестров мажорное форте –
Бесстрашным солдатам страны.
И дети победного фронта
Стоят у обочин войны.

И с ними стоит моя мама,
И машет героям рукой.
Салютов небесная манна
Над Родиной плещет рекой!

За спинами граждан нарядных,
Ничуть не смущая их вид,
На ящике из-под снарядов
В слезах моя мама стоит.

Вот так всю войну простояла,
Поскольку росточком мала.
Снаряды она снаряжала
И верой в Победу жила.

Не то моей маме обидно,
Что горьким был доблестный труд,
А что из-за роста не видно,
Как строем гвардейцы идут.

Несметные выпали беды
На долю геройской страны.
А дети священной Победы
Стоят у обочин войны.

В толпе ротозеев парадных,
Ничуть не смущая их вид,
На ящике из-под снарядов
Военное детство стоит.

***

Семичев в некоторых своих стихах остро публицистичен и гневен. Я всегда боюсь подмены поэзии публицистикой, общественной идеей, агрессивными эмоциями – и не приемлю таких текстов вне зависимости от того, согласна я с автором или нет. Но это не про Евгения Николаевича. Сила его таланта позволяет ему оставаться поэтом и в гражданских обличительных стихах тоже. И главный секрет здесь, наверное – в точности попадания каждого слова в цель:

За несметные пороки
В годы всенародных бед
Нам являются пророки,
Как грибы на белый свет.

Колдуны и скоморохи –
Злое сонмище невежд –
Саранчой летят на крохи
Наших радужных надежд.

Достают из черных книжек
Тайны черные свои.
Языками пламя лижут,
Дико пляшут на крови.

Поднимаются замесы
Сатанинских подлых сил.
«Это бесы, бесы, бесы», –
Достоевский говорил.

Семичев – воитель. Он глубоко чувствует ту духовную битву, которую ведет Бог, и включается в нее:

Рассекает воздух пламя,
Гулко в небе грохоча.
В золотом вселенском храме
Возжигается свеча.

Посреди молитвы слезной
Над землей в который раз
Упреждающе и грозно
Раздается Божий глас.

В небе, грохотом объятый,
Грозно мечется в огне
Божий кмет^[8] – Георгий Святый
На пылающем коне.

Льется слезная молитва,
Плачут ангелы во мгле…
Громыхает Божья битва
Ради жизни на земле^[9].

***

Если стихотворение исчерпывается словами, из которых сложено, значит, поэзии в нем нет. Но это не про Евгения Семичева

Поэзия – это не выравнивание текста в размер и не украшение его рифмами. Поэзия есть тайна. Поэт преображает слово, открывая нам его подлинную, изначальную красоту и его иррациональные возможности. Поэзия не тождественна тем словам, посредством которых к нам приходит. Если стихотворение исчерпывается словами, из которых сложено (пусть сколь угодно «правильными», «нужными», «назидательными» и т.д.), значит, поэзии в нем нет. Но это, опять же, не про Евгения Семичева:

Лунного света дорожка
Посеребрила жнивье.
В небе открылось окошко,
Это окошко – мое!

Свет заискрился в зените
И отразился в пруду.
Это мой ангел-хранитель
В небе затеплил звезду.

Легкими крыльями веет,
Взгляд мой печальный маня.
Может, один он и верит,
Все еще верит в меня.

Что я скажу в оправданье?
Чем его боль утолю?
Перед лицом мирозданья
Лишь об одном я молю:

Пусть серебрится дорожка
По вороному жнивью.
Не закрывайся, окошко,
В грешную душу мою!

***

Поэзия немыслима без любви. Без любви к миру, ко всему живому, всему тварному. В стихах Семичева достойное место занимают и застрешный^[10] воробей, и собака, и сохатый в пригородной роще, и кошка, которая повела своих котят по миру, потому что хозяйка померла; и усталая старая лошадь, которая стоит в степи со своей телегой – «среди полуночных звезд», на земле и одновременно в небе; и придорожный цветок, которому автор готов поклониться.

Поэзия не живет без сострадания ко всему живому. Об этом сострадании Е. Семичев умеет говорить без слезовышибательства, со снайперской точностью

Поэзия не живет без сострадания ко всему живому. Об этом сострадании Евгений Семичев умеет говорить как никто: без надрыва, без слезовышибательства, со снайперской, опять же, точностью: в цель, в сердце.

Он стоял на углу возле булочной,
Незадачливый, на сквозняке,
Потерявшись меж прошлым и будущим,
С теплой булкой французской в руке.

И пришел к нему в пять часов вечера,
И присел у него возле ног,
И влюбленно смотрел, и доверчиво
На французскую булку щенок.

И от нежного взгляда щенячьего
На осеннем крутом сквозняке
Что-то теплое, что-то щемящее
По угрюмой скатилось щеке.

Что-то светлое вдруг замаячило,
Позвало к себе издалека.
И ушел, и унес незадачливый
Вместе с булкой французской щенка.

Видите, как незадачливый – явно не из самых счастливых и успешных – человек и брошенный щенок соединяются в одно скромное, мало кому заметное, но великое действо любви? Кто здесь кого спас – человек щенка или щенок человека? Конечно, они спасают друг друга, становясь неразделимыми уже в вечности. И точно так же навек неразделимы отец и сын в горьком и светлом стихотворении:

Как из дикого смертного боя
Уцелевший усталый боец,
Выходил из крутого запоя
Почерневший Сережкин отец.

И, терпя непосильную муку,
Паренек, неокрепший еще,
Под шальную отцовскую руку
Подставлял неумело плечо.

Шли глухим коридором барака
На ступеньки родного крыльца.
И упрямо Сережка не плакал,
Чтоб в беде не обидеть отца.

И отечества светлые дали
Открывались мальцу впереди.
И рыдали, рыдали медали
На широкой отцовской груди.

Обратим внимание… я то и дело повторяю это «обратим внимание» говоря о стихах Семичева, но тут действительно необходимо пристальное внимание к каждому слову. Так вот, обратим внимание на эти светлые дали Отечества в последней строфе – нечто гораздо большее, чем просто вид с крыльца рабочего барака. Дали открываются потому, что отец-солдат, несмотря на тяжкий недуг, не сломлен, и хрупкое плечо маленького сына оказывается для него надежной опорой. Сын и отец вместе – значит, даль светла.

***

Поэзия есть самопознание поэта. Поэт ищет себя настоящего. Он понимает, что кто угодно – родня, семья, друзья, враги – могут его выдумать, то есть – видеть в нем не то, что он есть на самом деле, а то, что хочется видеть им. Однако «жить придуманным нельзя». Кто же его, поэта, человека – не выдумал? Мать («Но что с нее, старухи, взять?» – горькая ирония) и Бог:

Меня не выдумал Господь,
Когда облек в живую плоть,
Вдохнув в меня небесный вдох…
А, значит, я не так и плох^[11].

Поэт видит свою человеческую обыкновенность, и ему хронически не верится, что он может сделать то, что должен: совершить чудо, соединяющее землю с небом

Никто из нас не плох, потому то каждый – Божие творение. И поэт ничем не выше, не значительнее окружающих его людей, ему не дано никаких преимуществ, никаких особых расширенных прав. Это с одной стороны, с другой – поэт отличен от всех других, конечно, отличен и задачей, которая перед ним поставлена, и той непростой, далеко не безболезненной внутренней жизнью, которая связана с перманентным решением этой задачи. Поэт видит свою человеческую обыкновенность, ограниченность своих сил, и ему хронически не верится, что он может сделать то, что должен, а именно: совершить чудо, соединяющее землю с небом. Но чудо происходит не только в нем, оно происходит в мире, частью которого поэт себя ощущает:

Я не верю, не верю, не верю
Ни в какие уже чудеса.
Почему же ветвями деревья
Так цепляются за небеса.

И ветрами – не странно ли это?
За какую такую вину?
Золотые осколыши света
К моему наметает окну.

И опять неминуемым шлюзом
Принужден быть оконный проем,
Чтобы плыл этот трепетный мусор
Грустно в стихосложенье моем,

Поднимая до облачной выси
Обветшалые всуе слова
И земные посконные мысли –
Так, что кругом идет голова.

Я не верю, не верю, не верю,
Как не верит редеющий лес,
Что его золотые деревья
Доросли до печальных небес.

Да, поэт ничем не выше окружающих его людей, но на нем особая ответственность: за что? За Отеческое (с большой буквы!) слово, за слово, вверенное ему Богом:

Самому себе не волен,
Ты ступил на белый свет,
Как небесный Божий воин,
Потому, что ты – поэт.

И твое стихосложенье,
Неразумный свете мой,
Поле Божьего служенья,
Отраженье битвы с тьмой.

Бог священные заветы
Возложил на нас с тобой.
И пока живут поэты,
Не проигран вечный бой.

И с тебя Господь сурово
Взыщет именем Христа
То Отеческое слово,
Что вложил в твои уста^[12].

***

Мне очень хочется обратить внимание читателя на большие произведения Семичева, на его поэмы и баллады, хотя бы потому, что именно в них максимально раскрывается красота его поэтического слога, способность совмещать разные стили и временные планы – прошлое, настоящее, будущее, насквозь проходя из одного в другой, использовать рефрены, повторы, а главное – держаться таинственной внутренней музыки, которая делает произведение цельным. Боясь впасть в искушение пересказа поэзии прозой, я просто советую всем прочитать и «Вагон некурящих» (переживание человеком собственной смерти в «сорок беспамятных лет», это почти Дантово «Земную жизнь пройдя до половины…»), а также «Копье судьбы», и «Балладу о мячике», захватывающую историческую поэму «Тобольские ангелы», и пленительный «Аргуван», в котором творчески преломлен опыт переводов восточной поэзии и найдена – даже не связь, а общая область, общая жизнь поэзии персидской и русской:

С детских лет неокрепший мой разум
Будоражил персидский восток,
Где в цветущей долине Шираза
Бьет поэзии чистый исток.

Там склонились великие тени
Рудаки, Фирдоуси, Балхи…
По-рязански, по-русски Есенин
О любви им читает стихи.

И внимают поэту поэты
Гургани, Ибн-Сина, Аттар…
И небесных светил минареты
В их сердцах возжигают пожар.

Но особое, почти гипнотическое впечатление произвела на меня поэма «Красный кречет», где через историю храма мученика Трифона в Напрудной слободе^[13] поэт создает мощный образ соколиной России:

По преданьям многовечным
В честь былых ненастных драм
Царский честник, красный кречет
Величают этот храм.

В пеленах народных мифов
К государевой реке
Его вынес святый Трифон,
Как сокольник, на руке.

Белый храм – Господний сокол –
Божьей волею храним.
На горюн-горе высокой –
Небо русское над ним.

На призывный глас небесный
Он настроил чуткий слух.
И царит над Божьей бездной
Нерушимый русский дух.

Твердь небесную пластая,
Высоко парит она –
Мать честная, Русь святая,
Соколиная страна!

***

Когда поэт – да и вообще человек – уходит, все, кто его знал, вспоминают его и, сознательно или неосознанно, ищут тот его образ, который должен сохранить для живых некую внутреннюю суть ушедшего. Но мне кажется, Евгений Николаевич Семичев сам нашел для себя самый точный образ, сравнив себя с целебной травой – подорожником:

…Вредны в поэзии детали.
От них хорошего не жди.
Мой смутный облик пропитали
Снега, туманы и дожди.

Налей себе покрепче чаю,
На мир по-доброму взгляни.
Вот я и стал твоей печалью –
Меня за это не вини.

Мой опечаленный художник,
Тебе открою я секрет:
Вот этот лунный подорожник –
И есть мой истинный портрет.

Ты наложи его на рану,
Он снимет с сердца маяту.
Но помни: поздно или рано
В тебе я все же прорасту…

Настоящая поэзия всегда целебна. Она всегда ориентирует нас на то состояние души, которое нам необходимо

Настоящая поэзия всегда целебна. Она всегда ориентирует нас на то состояние души, которое нам необходимо. И в тяжелые минуты вполне можно повторить про себя – следом за молитвой:

В просторах промозглых безбрежных,
В восторге, почти не дыша,
Трепещет, как юный подснежник,
Обретшая Небо душа^[14].