Тихие истории

Художник: Elemír Halász-Hradil, 1912 г.

– Вот почитаешь рассказы на том портале, который ты советовала, – сказали мне однажды, – и вечно что-то там у всех происходит! Одни приключения, и все-то в них про Бога. Читаешь и думаешь: а просто жизнь вокруг этих авторов – бывает? Ну, такая, где просто люди существуют. Ходят, разговаривают. Пусть даже в храм заходят – но без происшествий, молятся себе спокойно. Недовольство выражают или радуются. Простудой болеют, в конце концов!

Мне даже немного жаль, что ответа на этот вопрос никто не ждал. Ответить – можно было, причем почти что положительно.

В этих обычных, похожих друг на друга днях Господь постоянно находится рядом с нами. А по-другому и быть не может

«Положительно» – потому что, действительно, каждый день огромное количество людей спокойно просыпается, собирается, идет на работу – и ничего такого, что перевернуло бы их жизнь в точности как в древних патериках, не происходит.

А «почти что» – потому что и в этих обычных, похожих друг на друга днях Господь постоянно находится рядом с нами. А по-другому и быть не может.

Три тихих человеческих истории, которые я узнала, – как раз об этом. И есть в них и недовольные люди, и радостные. И даже болеющие простудой. И – «ничего не происходит», их и историями-то толком не назовешь.

Ну – почти ничего.

«Я живу в прекрасном доме…»

– Я работаю из дома. Сон совсем сбился. Утром сплю, ночью в основном все делаю. Если куда надо выйти – планирую на вечер. Вроде бы не о чем беспокоиться, но тревожные мысли одолевают.

Молитвенные правила почти забросила. То ли от уныния, то ли оттого, что уже не поймешь с моим распорядком дня, когда вечерние молитвы читать, а когда утренние. «Господи, помоги!» – да и все тут.

Район у нас – скажем так, не престижный. Кого только ни встретишь на улице. Пьют, ругаются. И в доме такие живут. Постоянно какие-то коммунальные беды: то нет воды, то отопления зимой, то еще что-нибудь отключат. Ямы повсюду разрыты. Да, я понимаю, что летом у всех ремонт и трубы эти несчастные меняют, но у нас в таком случае вечное лето. Грязь по асфальту развезут, пока дойдешь до магазинов – по уши в грязи. Ну ладно, по колено, а не по уши, но все равно приятного мало. Выйдешь за покупками, потом ночью сидишь и думаешь: угораздило же в таком районе поселиться. Переехать бы!

Как-то вспомнила такую штуку. Некоторые психологи это советуют. Люди пишут про то, о чем мечтают, как если бы это уже сбылось. Например, если я хочу вылечиться – пишу: «Я здорова». Или, там, «у меня много денег», «мне на все хватает времени» и прочее. И вроде как сбывается. Решила и я попробовать. Ну и стала писать: «Я живу в прекрасном районе, в прекрасном доме…» Пусть, думаю, исполнится, и я смогу переехать. Про себя смеюсь, конечно: сколько ни говори «халва» – слаще во рту не станет.

Однажды помолилась все-таки перед сном, даже собой полюбовалась – вот я какая умница! И легла. И проснулась – через два часа. Утро, птички за окном, сна ни в одном глазу. Ну отлично.

И что делать? Собралась я и пошла на улицу. Думаю – пройдусь, а то от сидячей работы осанка уже как у бабы-яги. Потом в магазин зайти можно и вечером не ходить…

Иду. И знаешь – как инопланетянин, вот честно. Будто впервые земную жизнь вижу. Солнечные лучи такие теплые-теплые утром, особенные, нежные. И красиво кругом. Цветов давно близко не видела. А тут рассмотрела: вот клевер, мы детьми ложились в траву и смотрели, как на его цветы пчелы садятся. На листьях клевера – самая настоящая роса. Вот когда я ее в последний раз видела по-настоящему, а не на видео в интернете?

Чубушник расцвел – так он, что ли, называется? Запах сумасшедший просто. Колоски эти из травы, мы их в рот совали, нынешние мамы молодые с ума б сошли, небось. Цикорий – заросли, джунгли прямо. Подорожник. Ты в детстве прикладывала к ранкам подорожник? Мозоль натрешь новыми сандалетами – тоже подорожник-листок берешь, засовываешь за ремешок обуви и так дальше бегаешь. А цветет как чудно, я маленькой говорила, что цветок на пуделя соседского похож.

Вот так шла и каждой травинке радовалась, себя не узнавала.

Вдоль аллеи люди работают. Вот представь: на одной клумбе две женщины полют от сорняков. А на второй – дядечка… ну, видно, что утром у него уже был какой-то личный праздник. Стоит с красным личиком и шатается. И при этом граблями ровняет землю. Вот я б ему, пока он в таком виде, дохлую крысу б не доверила, не то что грабли. Он еще женщинам что-то донести пытается: «Я… дык… сами бы…» А они ему бодро так: «Работай-работай!» – не разгибаясь от земли. Трудотерапию ему, в общем. Еще один, дюжий такой, в оранжевом жилете, мимо идет и перед собой мусорный бак толкает. А у самого седая борода заплетена в косичку-колосок. Я аж хихикнула. И он смеется.

Некоторые клумбы там, у сквера, прямо дикие. Но я, если честно, надеюсь, что их не тронут. Не представляешь, как красиво: просто растут розы. Не рядами, не «продуманно» – а будто выросли сами собой. Они уже много лет так, я какое-то время же часто там гуляла. Вот бы их оставили! А то сейчас в порыве все окультурить… ладно, чего я придумываю. Не сделали же еще пока ничего плохого.

Иду дальше. Ты видела когда-нибудь, как редкий грибной дождик безветренный идет? А листья деревьев нет-нет да вздрагивают от капель дождя, вот точно как кошачьи ушки, если на них подуть. Забавно так!

От моего дома в какую из четырех сторон света ни пойди, хоть и не очень близко идти, – попадешь в храм!

Дождик в пять минут прошел. Гляжу – по дорожкам бабушки спешат на рынок, кто-то уже явно из церкви, в платочках. Интересно, а из какой церкви? И только тут меня и осенило. От моего дома же в какую из четырех сторон света ни пойди, хоть и не очень близко идти, – попадешь в храм! С низу улицы – там Богородичный храм, небесного цвета куполки. Впереди – Святой Троицы. Слева, справа – в честь святых. Это ж надо так, я и не думала, что меня, которая там по ночам о несправедливости жизни думает, Господь-то храмами оградил, крестом их в этом районе выстроил! Иду и уже про себя пою: «Слава Богу за все, слава Богу за все!» Возвращаюсь к дому – а там старушки-соседки цветы поливают, труженицы наши.

Вот так эту глупую игру, которую я с писаниной-то про желания затеяла, Господь в добро перевел. Дал мне понять: я живу в прекрасном районе, в прекрасном доме! Потому что – под Его покровом.

И не надо, наверное, никуда переезжать. Вот только сон наладить надо. Спать – ночью, работать – днем. На службы ходить почаще, как раньше.

И… кота завести, что ли? Чтобы ушком шевелил.

«Все деньги растренькала»

– Я один храм люблю, тихий такой. На днях зашла. И еще из притвора слышу громкие голоса. Точнее – один громкий, как оказалось. Я даже испугалась: не пришел ли кто плохой? Женский голос, грубый такой.

– …и растренькала уже всю пенсию, наверное, да? – говорит этот голос откуда-то из-за колонны.

– Наверное, – смиренно вздыхает другой, тонкий, молодой.

– Так тебе и надо! Пусть урок будет! А то всех привечаешь, всем все даешь – а они только этим и пользуются!

И тут вышла женщина… такая, крупная. Идет – как марширует. В зеленом платье, знаешь – такие вот есть бесформенные совсем. Направляется куда-то к свечным ящикам.

А говорит она все это хрупкой такой бабулечке с крупными кудрями из-под прозрачного платочка. Бабулечка, наверное, раза в два ее меньше. Это ее тонкий-молодой голосок был. И она там, за прилавком, стоит и иконы раскладывает.

– А он к тебе, уверена, не заходит больше? – говорит все та же. – Не заходит, конечно. Потому что он уехал, и ты это знаешь. А ты для всех всё!..

Стою и никак в храм не пройду. И думаю: кто ж такой этот «он»? Сын, внук? А те «они»? Нищим помогает эта вторая женщина, на ангелочка с открытки похожая, или родне какой неблагодарной?

Потом я уже прошла к иконе праздника, к другим иконам, помолилась. И что-то с ее родни мыслями-то на свою родню перешла. И заказала обедни за них за всех, кого вспомнила: кто жив, кто уж ко Господу поближе переселился. Много получилось, давно столько денег в храме не оставляла. Но вот решила, что это правильно будет.

А еще потом думала, что никому не помогаю в своей жизни. А та бабуленька вот помогает, аж всю пенсию отдает.

Когда я уходила, та, что в зеленом, уже примирительно так окликнула: «Обед скоро, чаю поставлю?»

А старушечка не услышала ее. Она в руке икону держала и говорила с Изображенным. Губами шевелила.

Молилась. И – как будто вот вся уже у Бога была, не знаю, как это сказать.

Хорошие дети

– Врачи у нас, скажу я тебе, те еще специалисты. Вот она смотрит на меня и говорит: «Вирус? Так сейчас нету вирусов, не ходят, лето же». Ты представь: доктор такое говорит! Летом вирусы исчезли у нее. И ведь сама мне пишет диагноз: ОРВИ. Вот как так? Ходи после этого к ним.

Иду я от нее в аптеку. Покупаю все, что сказано. Домой возвращаюсь. Не особо тороплюсь, у меня муж сейчас в командировке, сын только дома – так он уже взрослый.

Волновался он в этот раз за меня, к врачу и уговорил пойти, сама я не хотела. Да ладно, говорю, простуда обычная, хоть и тяжело что-то в этот раз переношу. Помолись вон лучше об мне, все равно просто так на диване лежишь с тех пор, как сессию сдал.

Он молился, кстати. Хоть и лодырь, если честно, – но тут он серьезно, в Бога – верует. В храм ходил записать о моем здравии.

И вот прихожу, он у меня забирает бумаги и пакет – и спрашивает про одну коробку с таблетками: «А ты зачем вот это купила?»

– Как зачем, – говорю. – Врач назначил.

– Так это ж, – говорит, – гомеопатия. А гомеопатия – это обман все.

– Отстань, – говорю. – Что сказали – то и буду делать.

Он поворчал-поворчал. Делать, говорю, если нечего – сходи посуду помой… Ну, у него сразу дела нашлись. Смешно, ох. Чаю, правда, принес мне.

Взяла я одну таблетку вот этой вещи, которую он гомеопатией назвал. Сижу, жую, градусник под мышку поставила, в телефоне новости читаю. Чаем запиваю, это потом уж прочитала, что так не надо было. Так что ты думаешь? Боль в горле взяла и прошла!

Попозже зашла к сыну в комнату. Вот, говорю, так и так.

– Да это, – говорит, – самовнушение! Обманывают тебя, а ты и поддаешься.

– Ага, сейчас, – говорю. (Ну да, горло зажило – теперь болтовней грешить можно.) – Мне, чтоб что-то хорошее внушить, ангел святой с небес нужен. Плохое – запросто, скажи мне что волнительное – я сразу и тревожиться начинаю, и давление вверх. А в хорошее мне, грешной, вот так поверить – это точно не про меня.

– Убери, – говорит, – эту пустышку.

А я говорю:

– Так если меня пустышка лечит – может, пусть и лечит?

И тут он в ход пускает последнее.

– Ты, – говорит, – выходит, скорее поверишь в пустышку эту, чем в то, что за тебя в храме молились и Бог исцеляет?

– Тебе б, – говорю, – юристом быть, не на тот факультет пошел. Уже и в неверии винит. А кто еще недавно говорил «что ты все про чудеса читаешь, надо без чудес верить», а? Кто вообще уже давно с молитвословом в руках не появлялся, один телефон все время?

Я сижу и думаю: на сына-то ворчу, а сама… Пошла стерла пыль с Евангелия. Каюсь, да, до пыли довела!

Поворчали друг на друга, в общем, разошлись по комнатам. А я сижу и думаю: ему-то говорю, а сама… Пошла стерла пыль с Евангелия. Каюсь, да, до пыли довела! Взяла, читать стала. Да так зачиталась! Теперь вот читаю каждый день обязательно.

Сын тоже, смотрю, за ум взялся. Вижу теперь иногда, как у себя в комнате молится с книгой в руках. Отец вернется – обрадуется, он переживал, как бы сын не охладел в вере, хоть и не принуждал его ни к чему.

Что там с таблетками, доверять им или нет – я так и не знаю, пусть врачи такое объясняют, на то их и учат. А на поправку я с того дня очень даже пошла. Сын так мне и напоминает: «Это по церковным молитвам!»

Его ровесников я, кстати, часто вижу, когда среди дня в храм захожу. У нас же недалеко от церкви два вуза и ПТУ. И вот молодые часто сидят на лавочке в уголке. Вот такие, как сейчас у них мода: кто лохматый, кто в таких штанах широченных, в майках разрисованных, кто еще в чем таком – молодежном, в общем. С телефонами сидят. А я, грешная, пару раз заглянула через плечо-то. Нехорошо подглядывать, конечно, но… Они там «по делу» читают! Кто акафист, кто молитву какую-нибудь. Один мальчишка, помню, Псалтирь читал. Хорошие дети-то какие. Не только родители за детей молятся: вот и дети выросли, и за родителей помолиться смогут.

Мода-то пройдет. А их вера в Бога – останется.