«Луна против Солнца»: отзыв на роман Сомерсета Моэма «Луна и грош»

Автопортрет с нимбом. Художник: Поль Гоген. 1889 г.

Не можете служить Богу и маммоне (Мф. 6:24).

Этот роман – прекрасный повод для православного осмысления того, что происходит с человеком, который служит не Богу, а идолу

Роман Уильяма Сомерсета Моэма «Луна и грош»¹ (в оригинале «The Moon and Sixpence» – буквально «Луна и шестипенсовик») – это не просто история о художнике, бросившем всё ради живописи. Это притча о двух путях, которые одинаково далеки от истины. Сам Моэм так и не увидел Солнца Правды, но его роман – прекрасный повод для православного осмысления того, что происходит с человеком, который служит не Богу, а идолу – будь то идол комфорта или идол творчества.

История написания романа: болезнь, Таити и тень Гогена

Роман был написан в 1919 году, но его замысел вызревал годами. Сам Моэм признавался:

«Мне хотелось восстановить душевное равновесие… я решил уехать в Полинезию, чтобы собрать материал для давно задуманного романа, основанного на жизни Поля Гогена»².

Это путешествие стало не просто литературной командировкой, а бегством – от войны, от болезни, от себя самого.

Первое издание романа Уильяма Сомерсета Моэма «Луна и грош» (The Moon and Sixpence), выпущенное в Лондоне издательством William Heinemann в 1919 г.

В 1916 году Моэм, уже известный драматург и писатель, служил в британской разведке. Но у него была и другая, более личная причина отправиться в далёкие страны – туберкулёз. В декабре 1918 года он пережил очередную вспышку болезни и оказался в специализированном санатории. Именно там, за больничными стенами, он начал писать роман. Санаторный опыт, кстати, позже отразился и в его рассказе «Санаторий» – тема хрупкости человеческой жизни, близости смерти была ему хорошо знакома на собственном опыте.

Но главный материал для книги был собран раньше – в конце 1916 – начале 1917 года, когда Моэм добрался до Таити. Он провёл там несколько месяцев, расспрашивая старожилов, миссионеров, торговцев – всех, кто помнил Поля Гогена, умершего на острове Хива-Оа в 1903 году. Гоген был для Моэма не просто «прототипом». Это был человек, в котором писатель увидел предельное выражение той самой одержимости, которую сам, возможно, боялся в себе обнаружить. Моэм писал:

«Я хотел поехать туда, потому что у меня давно была идея написать роман, основанный на жизни Гогена… и я надеялся найти на Таити материал, который был бы мне полезен»³.

Личность Гогена стала поводом для осмысления феномена творчества, того духа одержимости, который зачастую лежит в его основе, и тех пределов, до которых он может довести человека. Не прощая Стрикленда-человека, Моэм возвеличивает Стрикленда-Творца.

Человек, лишённый подлинного сокровища, неизбежно становится рабом либо золотого тельца, либо собственного таланта

Именно в этом – ключ к православному прочтению. Моэм сочувствует Стрикленду не потому, что оправдывает его жестокость, а потому что видит: этот человек не притворяется. Он служит тому, что считает высшим, – пусть даже это высшее оказывается идолом.

Моэм прошёл через тяжелую болезнь, через творческий успех и признание, но так и не обрёл покоя. Его роман – честное свидетельство о том, как человек, лишённый подлинного сокровища, неизбежно становится рабом либо золотого тельца, либо собственного таланта.

Два главных героя: Писатель и Художник

Мещанин и одержимый гений одинаково далеки от Бога. Чем же они отличаются? Моэм отвечает на это через двух главных героев – Писателя и Художника, о котором он пишет. Их противопоставление – не просто сюжетный приём, а отражение двух «вер», двух способов отношения к жизни и творчеству.

Сердце первого занято комфортом; сердце второго – наркотической страстью творчества. Писатель служит искусству, но умеренно, не забывая о том, что он пишет для тех, кто будет читать и покупать его книги. Для него литература – это профессия, которой он занимается и ради интереса, и ради заработка. Он не бросает семью, не отказывается от комфорта, не преступает нравственных границ. Но именно эта умеренность обличает в нём мещанина в творчестве. Он не служит искусству как богу – он заключает с ним сделку. Его творчество – товар, его талант – капитал. И хотя он способен восхищаться одержимостью Художника, сам он на такое не способен – и, по правде говоря, не хочет.

Этот контраст важен для православного осмысления. Писатель не является ни злодеем, ни праведником. Он – обычный человек, который нашёл удобную середину между «Луной» и «шестипенсовиком» и успокоился на ней. Но Христос говорит в Откровении:

«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15–16).

«Тёплое» служение искусству – это не служение вовсе. Это компромисс, который может быть даже опаснее открытой одержимости, потому что он создаёт иллюзию духовного здоровья.

Если Художник – это человек, который отдал душу за Луну, то Писатель – это человек, который продал её за шестипенсовик, но предпочёл об этом не думать. Оба они далеки от Солнца. И обоим противостоит одна и та же истина: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Мф. 4:10).

Два идола, одна пустота

Художника зовут Чарльз Стрикленд. Его фамилия созвучна английским strike (“удар”) и land (“земля”), что можно воспринимать как символ человека, наносящего удар по привычному миру. Он переживает некое «религиозное» обращение в живопись: в сорок лет внезапно оставляет жену, детей, работу, друзей, мораль, приличия – всё, чтобы заниматься исключительно живописью. Для него не важны даже собственные картины: после того как они выходят из-под его кисти, они теряют в его глазах всякую ценность. Важен сам процесс, сама страсть, само горение. Это одержимость ради одержимости. Символом творческой гениальности в романе является луна с её мистическим ореолом в культуре.

Другой полюс – грош или шестипенсовик, символ мелочности и мещанства, жизни, посвящённой погоне за материальными благами. Для мещан живой Бог замещён сытым мирским благополучием, золотым тельцом потребительства и комфорта. Их ценности – правила, привычки, уют, респектабельность.

Моэм противопоставляет эти два мира, и его симпатия, безусловно, на стороне Луны. Но с христианской точки зрения и мещанин, и одержимый творец – одинаково несчастны, когда их жизнь лишена живого богообщения. Проблема не в таланте, а в идолопоклонстве.

«Не можете служить Богу и маммоне»

Господь говорит:

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6:24).

Под «маммоной» святые отцы понимают не только богатство, но и всё, что может стоять между человеком и Богом. Блаженный Феофилакт пишет: «Маммона есть всякая неправда, неправда же – диавол»⁴.

Мещанин служит маммоне в её грубом, материальном виде. Гений – в её утончённом, эстетическом обличии. Но оба они – рабы мира сего с его похотью плоти

Мещанин служит маммоне в её грубом, материальном виде. Гений служит маммоне в её утончённом, эстетическом обличии. Но оба они – рабы мира сего с его похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской. Апостол Павел предупреждает: «Всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1 Кор. 6:12). Стрикленд же всецело одержим своей страстью. Он не владеет ею – она владеет им.

Это рабство проявляется и в том, как он относится к людям. Когда его упрекают в чёрной неблагодарности к Дирку Струве, спасшему ему жизнь, Стрикленд холодно отвечает: «Этот смешной человечек находит удовольствие в том, чтобы делать добро другим. Это его жизнь». И, ничуть не смущаясь, добавляет циничную максиму: «Женщина может простить мужчине вред, который он ей причинил, но она никогда не простит ему жертв, которые он принёс ради неё». Это слова человека, для которого нет ни благодарности, ни любви, ни нравственного закона – есть только его личная страсть.

Идолы в сердце

Пророк Иезекииль говорит о людях-идолопоклонниках: «Сии люди допустили идолов своих в сердце своё» (Иез. 14:3). Святитель Тихон Задонский прямо называет страсти «внутренними идолами в сердце человека»⁵.

Искусство само по себе – дар Божий. Талант – это благословенная искра, вложенная Творцом. Но когда дар становится идолом, когда служение красоте вытесняет служение Богу, тогда даже самое возвышенное творчество становится путём в никуда. Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал:

«Всякая красота, и видимая, и невидимая, должна быть помазана Духом, без этого помазания на ней печать тления»⁶.

Первое издание романа на русском языке. 1928 г.

Будет ошибкой отождествлять критику идола искусства с критикой искусства как такового. Искусство может быть не идолом, а служением Богу. Доказательство тому – церковное искусство: иконопись, духовная музыка, храмовая архитектура, церковная поэзия. Преподобный Андрей Рублёв писал «Троицу» не ради самовыражения и не ради одержимости творчеством, а ради того, чтобы явить людям небесный первообраз. Его творчество – это молитва в красках. Преподобный Иоанн Дамаскин слагал церковные песнопения как богословие в звуках. Бах, создавая духовные кантаты, надписывал в рукописях «Soli Deo Gloria» – «Одному Богу слава». Их искусство не вытесняло Бога, а вело к Нему. Оно было не Луной, заслоняющей Солнце, а лучом, исходящим от Солнца.

Вот критерий, по которому можно отличить служение от идолопоклонства: искусство-идол разрушает и пожирает человека, делает его рабом. Искусство-служение, напротив, ведёт к освящению человека, к очищению его сердца и через это – к преображению и самого творчества. Идол требует, чтобы ему отдали душу. Бог же, напротив, возвращает человеку душу, очищенную и обновлённую.

Именно поэтому Стрикленд – не пример гения, а пример одержимого. Его искусство – не служение и не молитва, а страсть, пожирающая своего носителя. Церковь не отвергает красоту – она её освящает. Апостол Павел заповедует: «Всё делайте во славу Божию» (1 Кор. 10:31). Если художник творит во славу Божию, его искусство становится богословием в красках, в звуках, в словах. Если же он творит во славу свою – даже самое гениальное произведение становится идолом.

Моэм устами одного из героев, художника Дирка Струве, даёт пронзительную характеристику природе красоты и творчества:

«Ты думаешь, что красота – самая драгоценная вещь в мире – лежит, точно камень, на берегу моря, так что беззаботный прохожий может беспечно подобрать ее? Красота есть нечто удивительное и странное, что художник добывает в душевных муках из хаоса мира. И когда он это сделал, не всем дано понять его. Чтобы постичь красоту, вы должны повторить весь путь художника».

В этих словах – ключ к трагедии Стрикленда. Он добывает красоту «в душевных муках», но муки эти не очищают его, а лишь глубже погружают в одержимость. Для Рублёва же муки творчества были муками поста и молитвы, муками очищения сердца – и потому его искусство стало не идолом, а иконой.

Одержимость творчеством, при которой человек приносит в жертву всех и вся, – это не гениальность, а одержимость в самом прямом смысле слова

Стрикленд живёт за пределами добра и зла, за границами справедливого и несправедливого, нравственного и безнравственного. Это не свобода – это рабство. Господь сказал: «Всякий, делающий грех, есть раб греха» (Ин. 8:34). Одержимость творчеством, при которой человек приносит в жертву всех и вся, – это не гениальность, а одержимость в самом прямом смысле слова.

Показательно, что сам Стрикленд прекрасно осознаёт свою одержимость и не пытается её оправдать. Он говорит о ней как о чём-то, что сильнее его:

«Я не знаю, как это случилось. Она не могла выносить вида меня. Это меня забавляло. <…> Чёрт возьми, я хотел её».

В этих словах – не любовь, не страсть в человеческом смысле, а слепое, животное желание, которому он не может и не хочет противиться. Святитель Игнатий (Брянчанинов) предупреждал, что «страсти – это не что-то внешнее, что можно просто отбросить; они укореняются в душе и становятся её второй природой»⁷. Стрикленд – наглядное подтверждение этих слов.

Солнце Правды

В чём же выход? Пророк Малахия возвещает: «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдёт Солнце правды и исцеление в лучах Его» (Мал. 4:2). Это пророчество о Христе, Который есть «Солнце правды», свет истины, жизни и любви.

Ни Земля (мещанство), ни Луна (одержимое творчество) не в силах дать человеку полноту жизни. Её может дать только Солнце. «Господь Бог есть солнце и щит» (Пс. 83:12). Только в Боге человек обретает целостность, только в Нём – подлинное основание для творчества, для любви, для жизни.

Роман Моэма – о трагедии человека, который видел красоту, но не увидел её Источника

Моэм смотрел то на Землю, то на Луну – но так и не познал Солнце. Его роман – о трагедии человека, который видел красоту, но не увидел её Источника. И это предупреждение для нас: любой дар, любая страсть, любое служение, не освящённое Духом, рано или поздно становится идолом.

Апостол Иоанн завершает своё Первое послание словами: «Дети! храните себя от идолов» (1 Ин. 5:21). Храните себя и от идолов комфорта, и от идолов творчества. Но не отвергайте дара Божия. Обратите его ко славе Божией – и тогда искусство не станет для вас Луной, уводящей в ночь, но станет лучом Солнца Правды, ведущим к Жизни.

Христианин призван не к тому, чтобы отвергнуть творчество, а к тому, чтобы освятить и преобразить его. Талант становится путём к Богу, когда служит любви, правде и красоте, а не самому себе.