«Слово Твое – светильник ноге моей»: опыт православного прочтения «Книжного вора» Маркуса Зусака

Положи меня, как печать, на сердце твое… ибо крепка, как смерть, любовь (Песн. 8:6).

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… И Слово стало плотию (Ин. 1:1, 14).

«Книжный вор», роман Маркуса Зусака. Обложка первого издания

Не думал, что в наше безумное постмодерное время может появиться произведение, которое так серьезно и так просто заговорит о словах, книгах, сострадании и смерти. «Книжный вор» Маркуса Зусака^[1] – роман 2005 года о Второй мировой войне, увиденной с непривычной для нас стороны: изнутри гитлеровской Германии, глазами обычных немцев – детей, матерей, отцов, соседей. Но главное в нем не только война. Главное – слово. И, может быть, именно поэтому православный читатель найдет здесь больше, чем просто хорошую литературу.

Слово, услышанное в детстве

Маркус Зусак родился в 1975 году в Сиднее, в семье эмигрантов из Австрии и Германии. Его мать выросла в Мюнхене, отец – в Австрии, и оба прошли через войну. В детстве Зусак слышал от них истории, которые позже стали «другим языком» – тем языком, о существовании которого в себе он даже не подозревал, пока не начал писать «Книжного вора». Мать рассказывала, как шестилетней девочкой бегала с другими детьми на главную улицу – посмотреть на «животных», которых гнали через город. Но это были не животные. Это были люди, которых вели в Дахау. Другая история – о подростке, который подал кусок хлеба старому еврею на улице. Солдат отобрал хлеб, высек старика, а потом догнал мальчика и высек его – за кусок хлеба.

Эти рассказы, услышанные в детстве, стали «исследованием» для будущего романа. Зусак говорил:

«В случае с “Книжным вором” моим исследованием было слушание историй моих родителей, когда я был ребенком. Но я начал менять эти истории, когда стал лепить книгу».

Он также вспоминал, как в школе, где он учился, мальчика, отказавшегося поделиться едой, называли «евреем», а на уроке о нацизме один ученик сказал, что буква «Z» в слове «Nazi» означает «Zusak». Так личная семейная память и опыт столкновения с предрассудками сплелись в замысел.

Работа над романом заняла три года. Зусак был уверен, что книга провалится.

«Честно говоря, я думал, что, если кто-то попытается порекомендовать ее другу, он скажет: “Это про нацистскую Германию, почти все умирают, и в ней 580 страниц. Тебе понравится!”».

Именно убеждение в грядущем провале книги дало Зусаку свободу

Именно это убеждение в грядущем провале дало ему свободу:

«Я подумал: “Никто не смотрит. Никто не будет читать. Значит, я могу делать все, что хочу”».

Он шел на все риски, не думая о читателе. А рассказчиком сделал Смерть – но не сразу. Сначала Смерть получилась слишком садистской, «казалось, что она слишком наслаждается своей работой». Зусак попробовал сделать рассказчицей саму Лизель, но ее голос звучал «слишком по-австралийски» для немецкой девочки. И тогда он вернулся к Смерти – но другой:

«Что, если Смерть боится нас? И жалеет людей. И пишет эту историю, чтобы доказать самой себе, что люди могут быть прекрасными, достойными и самоотверженными».

Так родился тот голос, который теперь уже знают миллионы читателей.

Слово, которое сжигают, и слово, которое спасают

Маркус Зусак, писатель

Для православного читателя здесь открывается глубокая тема. Слово не есть просто набор звуков или букв. Бог открывает Себя в Слове: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). И человек создан по образу Божию как существо словесное – потому что сам Бог есть Слово. Словом Божиим создана и управляется Вселенная, и потому всякое человеческое слово – не просто звук, а причастность к творящему Слову Божию. И человеческое слово имеет великую силу. Им можно благословить и убить, утешить и растлить, освободить и поработить. «Смерть и жизнь – во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его» (Притч. 18:21). Роман Зусака – художественное подтверждение этих библейских слов.

Фюрер в книге – не просто историческая фигура. Он – антигерой, дух тоталитарной пропаганды, олицетворение лжи, которая хочет завладеть словами, чтобы завладеть душами.

«Без своих слов фюрер ничего не стоит, – говорит Смерть. – Без них не было бы заключенных, не было бы нужды утешать и придумывать всевозможные словесные ухищрения, чтобы нам от них становилось легче».

Сначала сжигаются книги, потом сжигаются люди. «Язык – огонь, прикраса неправды… оскверняет все тело и воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны» (Иак. 3:5–6). Нацизм понял: кто владеет словом, тот владеет человеком. Но это лишь извращение власти Божественного Логоса. Ложь может торжествовать временно, но не вечно. «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24:35). Человеческие книги горят. Горят – да. Но сгорают ли? Слово Божие сжечь нельзя. «Всякая плоть – как трава… но слово Господне пребывает вовек» (1 Пет. 1:24–25).

В романе спасение от всеобщего морока приходит через самостоятельное, вдумчивое чтение

В романе спасение от всеобщего морока приходит через самостоятельное, вдумчивое чтение. «Соблазна книг не одолеть», – замечает Смерть. Речь не о магии книги, а о том, что соблазн истины сильнее страха. Христиане знают: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4). Но мы знаем и другое: слова нужно испытывать. «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они» (1 Ин. 4:1). Чтение может спасать, а может отравлять. Поэтому так важно, какие книги мы впускаем в сердце.

О «святом воровстве»

Название романа – «Книжный вор» – может смутить. Лизель ворует книги. Оправдывает ли это воровство? Нет. Но в мире, где книги сжигают, где само слово объявлено преступлением, «воровство» становится актом сопротивления. Это не кража ради наживы – это спасение того, что хотят уничтожить. В Священном Писании есть примеры, когда послушание Богу требовало нарушения человеческого закона: повивальные бабки не послушались фараона и оставили младенцев живыми (Исх. 1:17); Раав укрыла соглядатаев (Нав. 2). Речь не о том, что воровство хорошо. Речь о том, что бывают времена, когда молчаливое подчинение злу становится большим грехом, чем нарушение земного закона. Лизель крадет не книги – она крадет свободу, которую хотят отнять.

Сострадание – образ Божий, еще не затоптанный злобой

Главное, чему учит «Книжный вор», – сострадание. Именно оно делает людей близкими, своими, родными. Без сострадания нет человека. Апостол Павел говорит: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая… Если я раздам все имение мое… а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13:1–3). И дальше: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13:13). Сострадание Ганса и Розы, Лизель и Руди, Макса – это не сентиментальность. Это образ Божий, еще не до конца затоптанный злобой. Это тот образ, который еще не стал подобием, но уже противится злу. «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8), и потому любовь сильнее ненависти. «Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец» (1 Ин. 4:20).

Жертвенность – любовь, которая отдает себя

Но есть в романе и большее, чем сострадание. Ганс Хуберман, прячущий в подвале еврейского юношу Макса, рискует жизнью – своей и своей семьи. Это не просто сострадание. Это жертвенность. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Ганс не геройствует, не ищет подвига. Он просто не может поступить иначе. И в этом – образ Христов, Который «уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Флп. 2:7) и отдал Себя за всех. Жертвенность Ганса и Розы – тихая, будничная, почти незаметная – оказывается сильнее всей мощи Третьего рейха. Потому что сила Божия «совершается в немощи» (2 Кор. 12:9).

Смерть: не зло, но враг, побежденный Христом

Особое место в романе занимает Смерть. Она говорит от первого лица, устало, почти буднично, как свидетель, у которого слишком много работы. «Видите? Сердце есть даже у смерти», – говорит она. Это сильный художественный образ. Но православный взгляд глубже и строже. Сердце есть даже у смерти – но это не сердце смерти, а сердце Того, Кто победил смерть и сострадает каждому, кто проходит через нее. Смерть как персонаж романа – это не ангел смерти в православном смысле, а скорее литературная метафора, за которой стоит Божие попущение.

Особое место в романе занимает Смерть. Она говорит от первого лица, устало, почти буднично, как свидетель, у которого слишком много работы

Смерть не нейтральна. Она – враг. «Последний же враг истребится – смерть» (1 Кор. 15:26). Смерть вошла в мир через грех: «одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть» (Рим. 5:12). Бог не сотворил смерть как онтологическую сущность: «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих» (Прем. 1:13), – но попустил ей войти в мир через грехопадение. Однако Христос разрушил ее державу: «дабы смертью лишить силы имеющего державу смерти, то есть диавола, и избавить тех, которые от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству» (Евр. 2:14–15). Поэтому христианин не боится смерти как окончательного конца. «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет» (Ин. 11:25). И потому мы можем вместе с апостолом воскликнуть: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (1 Кор. 15:55).

Для человека, который во Христе, смерть – не только враг, но и момент встречи с Богом. «Для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение» (Флп. 1:21). Эта двойственность снимается только во Христе: смерть как физическое явление остается врагом, но смерть как встреча с Господом становится благом.

Бояться нужно не смерти, а зла. «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10:28). Зло возникает в людях, в их свободном ложном и губительном выборе. «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной» (Еф. 6:12). Фюрер страшен не потому, что он несет смерть, а потому, что он – человек, отдавший себя лжи и ненависти. Поэтому каждый из нас должен бояться, прежде всего, зла в самом себе.

Слова рождают книги и дела

«Я ненавидела слова и любила их, – признается Лизель в последних строках своей книги. – И надеюсь, что сделала их правильными».

В этой фразе – весь путь человека, который проходит через соблазн ненавидеть слово, потому что оно может лгать и убивать, – и приходит к любви к слову, потому что оно может спасать и воскрешать. «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12:36–37). Скверные слова оскверняют жизнь. Святые слова просвещают и освящают. «Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей» (Пс. 118:105). Поэтому так важно не только читать, но и выбирать, что читать; не только говорить, но и молчать; не только спасать книги, но и спасать человека.

В молитве человеческое слово достигает своего высшего призвания: оно становится предстоянием перед Богом, живым разговором с Ним

И есть еще одно измерение слова, о котором роман не говорит, но которое открывается православному читателю. Это молитва. Лизель спасается чтением. Христианин спасается еще и молитвой – словом, обращенным к Тому, Кто есть Слово. В молитве человеческое слово достигает своего высшего призвания: оно становится предстоянием перед Богом, живым разговором с Ним. Если книги спасают человеческое достоинство, то молитва спасает душу. И потому всякое доброе слово – это не только отблеск Божественного Слова, но и путь к Нему.

«Книжный вор» – не Евангелие. Это человеческая книга, написанная в наше постмодерное время с болью и любовью. Однако она подводит к евангельскому порогу. Она напоминает: зло побеждается добром. «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:21). Свидетельствует: любовь крепка, как смерть. Но мы, христиане, знаем больше: Божия любовь сильнее смерти. «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21:4).

Лизель писала свою книгу в подвале, под грохот бомб, в блокноте, который Макс сделал для нее, закрасив страницы экземпляра «Майн кампф». Мы тоже пишем свою книгу – книгу жизни, которая будет прочитана в вечности. И от того, какие слова мы в нее впишем, зависит, окажется ли она свидетельством о свете или хроникой тьмы. Поэтому, закрывая последнюю страницу романа, хочется не просто восхититься книгой, а прославить всякое доброе слово, которое все еще спасает человека. Ведь все добрые слова суть отблески Того Божественного Слова, Которое стало плотью, взошло на Крест и воскресло, победив зло, тление и смерть.