«Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет»

Альманах «Памятники Отечества». 1980 г., выпуск 1

За несколько лет до тысячелетнего юбилея Крещения Руси мне довелось некоторое время работать в альманахе «Памятники Отечества» Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИК). Выходил альманах дважды в год, и особицей его было то, что как само издание, так и ВООПИК в целом создавались идеологическим отделом ЦК КПСС, как своего рода громоотвод для предполагаемых негативных настроений советских людей. Газеты трубили о достижениях социалистического строительства, о небывалых трудовых подвигах на всех фронтах социалистической экономики, жестяной барабан пропаганды и победоносный рев фанфар окутывали непроницаемой серой ватой нескончаемой лжи все окружающее страну пространство, дурманили головы достижениями и победами – что в космосе, что на хлопковых полях Средней Азии, прогрессивное мировое сообщество радостно приветствовало и поддерживало все мирные (и немирные тоже) инициативы «старшего коммунистического брата», но имелись и «некоторые недочеты» в благостных этих картинах: в 100 км от столицы не было не только колбасы, но и нормальных дорог, пустые полки гастрономов стали притчей во языцех, сливочное масло я, будучи студентом в Москве, посылал с поездом родителям на Украину, колбасные электрички, культпоходные заказные автобусы от предприятий везли в Москву десятки тысяч людей, чьи предполагаемые походы по музеям и выставкам начинались и заканчивались в длинных хвостах очередей за маслом и колбасой…

Об этом не писали в газетах. Но, сколько бы ни умножали идеологические потуги газеты, телевидение и соответствующие «общественные» организации, сколько бы ни звучали с высоких трибун заклинания и извечные мантры коммунистических бонз, ослиных ушей было не спрятать. И все всё знали и всё понимали.

Акция «Балтийский путь» в Литве, 23 августа 1989 года. Фото: Radvilė Morkūnaitė / commons.wikimedia.org

В обществе подспудно назревали неконтролируемые настроения: евреи хотели вернуться на историческую родину, прибалты мнили себя европейцами и с вожделением смотрели на Запад, галичане во Львове вынашивали свой вековой сепаратизм, в Закавказье бродила опара, круто замешанная на исторических прежних реалиях – тут тебе и героизм Шамиля, и грузинские царьки и царицы, и даже мечтания о Великой Армении… И только русский народ смиренно молчал в своих в исчезающих деревнях, в непролазных полях, зарастающих подлеском и сорной травой в рост человека. Но с рубежей советской империи тем временем глухо доносилось рычание и угрозы от сепаратистов и будущих героев «национальных независимостей» – русских отчего-то по-прежнему считали «старшими братьями», поработителями, колонизаторами. Вполне возможно, что так и было когда-то, и Московская Русь двигалась по извечному пути молодых и бурно развивающихся государств, подминавших под себя не только близлежащие земли и племенные союзы, но и далекие континенты – Африку, Австралию, обе Америки, Азию. И это не было чем-то особенным, таким был извечный государственный алгоритм. Но все это случилось все-таки когда-то давно, и вовсе не сегодняшние насельники Российских просторов собирали разрозненные удельные княжества в единое целое, покоряли Сибирь и выходили на берег Тихого океана, осваивали Балтику, присоединяли среднеазиатские ханства, принимали под высокую руку грузин и армян, спасая от тотального уничтожения со стороны персов и турок. По их настоятельным просьбам, между прочим. А московские бояре несколько лет колебались – принимать ли под свое покровительство Богдана Хмельницкого с малороссийскими землями в 1654-м году, – государственные мужи прекрасно понимали, что Речь Посполитая так просто не выпустит из когтей Белого орла «золотое яблоко» Малороссии. Так все и произошло – Москва получила 13-летнюю войну с Польшей, в которой Речь Посполитая едва не погибла (польский Потоп), Малая Русь тоже была растерзана в клочья (эпоха Руины), а Россия в конечном итоге, спустя несколько десятилетий, получила Северную войну и памятную в веках измену Ивана Мазепы.

Но тех людей, собиравших воедино империю, трудно сопоставить с нашими современниками. Не говоря уже о войнах и территориальных приобретениях. Имперский груз в конце концов и надорвал русского человека. Добила же его революция, советская власть и две мировые войны. Не остались без страшного генетического и политического ущерба и другие имперские нации – британцы, немцы, французы и турки. Но вернемся все-таки к своим бедам: только в страшном сне мог присниться Государь, который в пьяном бреду брякнул бы на весь белый свет: «Берите суверенитета столько, сколько проглотите!» – и мнил бы себя при этом «образчиком демократии». И ничего… Обнулялась при этом практически вся история Государства Российского – в топку Карамзина и Татищева, Императоров и Царей, Московских Великих князей, – пересмотрим же уроки истории: напрасно освобождались от Ордынского ига – жили бы в шатрах, занимались бы конным поло и скачками по курским степям; напрасно со шведами воевали – были бы ныне богатыми, сытыми и спокойными; напрасно противились Наполеону – жили бы, как во Франции, объедаясь сырами и накачиваясь коньяком; напрасно воевали с Германией – ездили бы сплошь на «мерседесах» и пили бы пиво от пуза на российских Октоберфестах… Но почему же светочи демократии – Великобритания и США – и сегодня, ничтоже сумняшеся, воюют за Фолкленды – в тысячах километров от Лондона, лезут в Ливию, Ирак и Иран, спешат подгрести под себя независимую пока еще Венесуэлу? Непонятно… Может быть, какой-нибудь президент захочет вернуть Техас законному владельцу – Мексике?.. Про войну на Украине я вообще промолчу, а ведь она закономерный итог всех этих игр с суверенитетами. Мертворожденное СНГ – как паллиатив^[1] для былого величия…

Но я отвлекся.

ЦК КПСС приоткрыл слегка крышку котла с идеологическим варевом и тотальной брехней, чтобы котел не взорвался, и выпустил пар, дабы снизить давление: понемногу начали выпускать евреев в Израиль; к Московской Олимпиаде 1980 года выслали за границу многих инакомыслящих, диссидентов, наводнив Западную Европу секретными агентами под прикрытием; допустили к печати так называемых «деревенщиков», которые воспевали утраченный «лад» русской деревни… В этом контексте и по сходным причинам было создано и ВООПИК, еще в середине 1960-х годов, с присовокупленным к нему – в 1980-м году – альманахом «Памятники Отечества». Понятно, что в разоренной за 70 лет стране, где на месте некогда многолюдных богатых сел и деревень ныне в черных, разваливающихся избах доживали свой век одинокие старухи, где лишь чудом уцелели немногие храмы, а большинство было взорвано, разрушено или с завидной тщательностью осквернено, ВООПИК был подобен припарке для мертвеца, – но все же к Обществу, как магнитом, притягивались разные люди – радетели о «Руси уходящей», горько оплакивавшие в своих глухих углах и схронах деградацию русской деревни, запустение и одичание земель, естественную утрату как архитектурных шедевров, так и художественных ценностей. Здесь решались по меньшей мере две задачи: выпускался избыточный «пар» охранителей, патриотов и просто неравнодушных людей – и снималась какая-либо ответственность как с обезличенного государства, так и с местных властей. Прибив ржавую плашку на развалины храма или усадьбы, что, мол, «Охраняется государством», местным партийным чиновникам нечего было волноваться о том, как же именно охраняется рекомый объект, что с ним делается, и всегда можно было при неудобных вопросах о плачевном состоянии памятника сослаться на то безликое и безадресное «государство», которое его якобы и «охраняет». Или – при так называемой «реставрации» – одеть на десятилетия храм строительными лесами, пока они не посереют, затем не почернеют, а затем и развалятся сами собой. Никто и никогда не увидит на них хотя бы одного работающего человека, но зато – для отчета – вид соответcтвующий и заверяющий: работы идут, да только нет финансирования, а так мы – всегда только «за»...

Но, как бы там ни было, организация ВООПИК что-то малое и незаметное все-таки делала – время от времени собирались съезды, академики писали открытые письма в ЦК и на Старую площадь, требуя что-то мелкое и ныне забытое сохранить, остановить пагубные реконструкции древнерусских городов, спасти от разрушения и погибели тот или иной дворец, усадьбу, памятник архитектуры… Но «Васька слушает, да ест», как известно. Но в контексте огромной страны, где до времени просто чудом уцелели после революционных погромов и пожаров сотни дворцов, усадеб и памятников – а еще больше погибло или же рассыпалось в кирпичную крошку в пустошах, образовавшихся на месте некогда многолюдных поселений, среди лесов и долов – все эти благородные потуги практически не значили ничего, были подобны гласу вопиющего в пустыне. И «Васька» даже не слушал. Он просто делал свое дело: продолжал есть за обе щеки и вроде бы строить колченогое нечто, нареченное коммунизмом.

Но, вот, был все-таки альманах. Его делали четыре человека – Н.Н. Визжилин, Т.А. Князева, художник В. Горелов и я – на мелкой, вполне себе временной редакторской должности. Николай Николаевич, ныне покойный, рассказывал мне в дружеской беседе, что за каждую церковную маковку или крест приходилось бороться с непреклонными цензорами и блюстителями атеистической доктрины издательства «Советская Россия», где выходил альманах. И это было непросто весьма, хотя подробности мне неведомы. Понятно, что к новому, такому специфическому печатному органу потянулись разные пишущие люди – историки, музейщики, журналисты, коллекционеры, искусствоведы, – работа в «Памятниках Отечества» открыла для меня прежде неведомый мир интереснейших людей, конкретную историю хиреющих малых русских городков вроде Нерехты, Ростова Великого, Юрьева-Польского и многих других, открыла для меня утонченность и глубину древнерусской иконы, старинной парсуны, рукописной старообрядческой книги…

Конечно, кое-что было ведомо мне еще со студенческой скамьи – помню, как в 1977-м году, когда мы, первокурсники Литературного института, попали в иконные залы Третьяковской галереи, я был просто в самое сердце поражен Владимирской иконой Божией Матери, и два часа простоял столбом подле нее, испытывая доселе неизвестные мне чувства, хотя и был я в ту пору вполне себе вроде бы самодельным агностиком, если не считать спорадических заходов в московские храмы, где я с любопытством прислушивался к церковно-славянской невнятице, звучащей под церковными сводами. Подобную историю рассказала мне и старейшая сотрудница ГТГ Л.И. Иовлева, с которой мы до самой смерти ее были очень дружны: однажды (но не единожды) галерею посетил знаменитый польский кинорежиссер Анджей Вайда. Он попросил оставить его одного напротив Звенигородского чина кисти преподобного Андрея Рублева. Искусствоведы ушли в свои кабинеты и запасники, дабы не тревожить высокого гостя, а Вайда просидел на скамье перед Чином полдня, до самого вечера. Что происходило с ним в это время? Что он чувствовал? О чем размышлял?..

Анджей Вайда. Фото: godliteratury.ru

Вайда просидел на скамье перед Чином полдня, до самого вечера. Что происходило с ним в это время? Что он чувствовал? О чем размышлял?

Ответа, как водится, нет. И Вайда уже не расскажет. Что же касается моего стояния перед образом Владимирской иконы Божией Матери ранней осенью 1977 года – значительно позже у кого-то из искусствоведов я прочел, что невероятное впечатление, которое она производит, достигнуто за счет увеличенных глаз Божией Матери, которыми Она будто бы смотрит в твою душу, и проникновению этому нет никаких преград. Понятно, что это не так. Иначе бы каждая икона, которую пишет иконописец, художник или деревенский богомаз, была бы подобна Владимирской: напиши только глаза покрупнее, дело за малым. Анджей Вайда перед Звенигородским чином преподобного Андрея Рублева, мне кажется, пытался постичь эту Божественную тайну творчества, сопряженную с высоким и сокровенным монашеским деланием, с глубоким исихастским молчанием, посредством которого открывается невидимое, нетварный Свет и постижение Самого Бога. Может быть, он пытался в том своем созерцании понять некую тайную формулу, посредством которой человек из плоти и крови способен создать такое вот запредельное творение, уже нечеловеческое по сути своей, уже вроде бы и не принадлежащее дольнему миру. Ибо кистью Рублева водила не его рука, но несказанное дыхание Духа Святого. И потом, Вайда был выдающимся деятелем кинематографа, который, в свою очередь, был и остается симулякром театра, театр же – подобие текучего бытия. Может быть, Вайда и искал подспудно в иконах Рублева той абсолютной истины, преобразующей невнятицу каждого человека, расколотость его – в нечто цельное, целое, каким человек и должен быть по замыслу Бога.

Нам же суждено было жить на обломках истории, но общая картина, конечно же, не виделась до известной поры.

Валерий Александрович Дуров, историк-фалерист

В этом контексте невозможно было переоценить значение альманаха. Здесь «пахло Русью» – благодаря большому количеству неравнодушных людей, сгруппировавшихся вокруг нашей редакции. Некоторые из авторов «Памятников Отечества» стали моими друзьями и драгоценными собеседниками, просвещавшими, в меру своих сил, мою тьму и мою неосведомленность – Валерий Дуров, выдающийся фалерист, впоследствии автор нескольких значительных и ценных альбомов, посвященных истории орденов; историк московской архитектуры XVII столетия и прекрасный художник Михаил Петрович Кудрявцев; уникальный писатель и глубокий знаток московской истории Петр Паламарчук, составитель знаменитого свода московских церквей «Сорок сороков», – в 1990-е годы мы с Петром работали в исторической редакции издательства «Столица», где издали – до его безвременной кончины в 1998-м году – не один десяток замечательных и уникальных книг. Так получилось, что я стал даже инициатором первой официальной публикации в СССР на страницах «пушкинского» номера (№14, 1986) «Памятников Отечества» талантливого поэта и оригинального мыслителя Александра Сопровского, до того печатавшегося исключительно в эмигрантских изданиях – в «Вестнике РХД» и в «Континенте». Недавно я перечитал статью Александра в том «пушкинском» номере – она до сей поры не утратила ни своей актуальности, ни научной значимости, что лишний раз свидетельствует о невероятном творческом потенциале моего друга, рано ушедшего ученого и поэта. Он погиб на излете 1990 года под колесами автомобиля, скрывшегося с места преступления, не дожил даже до конца Перестройки, да и возраст у него был вполне «пушкинский» – 37 лет. Вскоре сбылось его пророчество о том, что его напечатают после смерти, –журнал «Огонек» дал большую подборку первоклассных стихов Александра… Ныне, насколько мне известно, издано все, написанное им: отдельные сборники стихов, переписка с женой и друзьями-поэтами, участниками поэтической группы «Московское время», в 2023-м году вышел двухтомник собрания сочинений...

Петр Паламарчук, историк

Накануне моего появления в редакции в альманахе, в рубрике «Среди коллекционеров», было опубликовано интервью «Поговорим о собирателях» с художником и коллекционером древнерусской живописи Николаем Воробьевым. (№ 12, 1985). Казалось бы, что тут такого необычного: человек рассказал о своем собрании, о том, как путешествовал с сыном Сергеем (впоследствии тоже коллекционером и наследником всего собрания) по брошенным северным селам, как выменивал и покупал у стариков «черные доски», как реставрировал и раскрывал древнерусскую живопись, – вроде бы все само собой разумеющееся и обычное. Но особенность этого интервью с Воробьевым была в том, что тогда, в 1985-м это было первое нейтральное интервью, и по сути своей прорывное, когда впервые частных собирателей не клеймили преступниками, злоумышленниками, расхитителями национального достояния и прочее. До сих пор это интервью цитируется обильно – как в научных трудах и диссертациях, так и в прессе. Н.Н. Визжилин, настоящий подвижник литературно-исторического делания, выдержал тогда непростую борьбу с цензорами из «Советской России», которые не могли никак преодолеть стереотипы той доперестроечной эпохи и в подпольных коллекционерах и просто любителях церковного искусства видели исключительно стяжателей, спекулянтов и латентных антисоветчиков.

В интервью Н. Воробьева при внимательном чтении можно заметить грустные реалии тогдашнего времени, когда коллекционирование приравнивалось к уголовно наказуемым преступлениям:

«Истинные коллекционеры не имеют ничего общего с накопительством, но в настоящее время они разобщены, юридически бесправны, у них нет организации, которая могла бы контролировать их деятельность и защищала их интересы. (Вот оно, родовое пятно советской эпохи: коллекционер прямо-таки просит создать некую организацию, которая бы контролировала его деятельность! – А.Г.) (...) Я надеюсь, что не настало время подводить итоги, еще не закончилась наша собирательская деятельность, возможно, придет время, и мы с сыном получим разрешение на коллекционирование – и еще пополним наше собрание новыми открытиями. (…)» (выделено мною – А.Г.).

Николай Воробьев, художник и коллекционер древнерусской живописи . Фото: prokudin-gorsky.org

– С какими трудностями вы встречаетесь в своем коллекционировании? – задает вопрос интервьюер. Воробьев отвечает:

«В 1976-м году был принят Закон СССР ‟Об охране и использовании памятников истории и культуры”. Определенные его статьи призваны регулировать правовые отношения между государством и коллекционерами. В разделе 1У статьи 49 сказано о том, что собирание старинных документальных памятников, произведений искусства допускается при наличии специальных разрешений, выдаваемых Министерством культуры СССР. Однако за прошедшие 8 лет после принятия Закона такого разрешения на коллекционирование не получил ни один собиратель. К чему это приводит?»

Далее Н. Воробьев рассказал типовую историю.

«Путешествуя с сыном по Горьковской области, мы набрели на полуразрушенную церковь. На самом верху иконостаса уцелело несколько икон. В Городце я предложил сотрудникам Краеведческого музея поехать со мной и перенести эти иконы в запасник музея. Оказалось, что для таких поездок у них нет ни средств, ни людей. В местных органах власти тоже помочь ничем не могли, но предупредили: если я без специального разрешения Министерства культуры РСФСР попытаюсь взять иконы, то буду иметь дело с милицией».

Обычная история так называемой «охраны памятников»: пусть погибают, но тронуть не смей – иначе будешь «иметь дело с милицией»

И это – обычная история так называемой «охраны памятников»: пусть погибают, но тронуть не смей – иначе будешь «иметь дело с милицией»... Примерно такую же историю описывает Владимир Солоухин в своих знаменитых «Владимирских проселках»: на лесной дороге он остановил грузовик, доверху нагруженный «черными досками». Водитель рассказал писателю, что иконы везет на сожжение, и за бутылку водки позволил в кузове покопаться и отобрать для себя то, что Солоухину приглянется. Таким образом сложилась иконная коллекция писателя, которую он после своей смерти завещал Русской Православной Церкви.

Михаил Петрович Кудрявцев, историк архитектуры

Когда мне довелось побывать в квартире историка архитектуры Михаила Петровича Кудрявцева, уникального знатока и поклонника Москвы XVII столетия, которой он посвятил всю свою жизнь^[2], я был просто поражен: на стенах квартиры в районе Патриарших прудов не было свободного места от храмовых икон в рост человека. На мое вопрошание о таком изобилии и богатстве Михаил Петрович рассказал, что это иконы из разрушенной церкви с малой родины его деда в районе Тейково Ивановской области. Он всегда был неравнодушным человеком и потому обратился к местным властям с требованием что-то реальное предпринять, власти же от Кудрявцева отмахнулись: тебе надо – вот и делай, что хочешь. Хорошо, что хотя бы без милиции обошлось!.. Он перевез иконы в Москву, отреставрировал, разместил на стенах квартиры, позже часть икон передал в новооткрытые храмы… Михаил Петрович скончался 3 февраля 1993 года, и отпевали его 5 февраля в громадном храме Большого Вознесения близ Никитских ворот. В свое время он многое сделал для того, чтобы храм этот вернули Русской Православной Церкви. Вот несколько слов из Википедии, посвященных послереволюционной судьбе этого величественного храма, в котором венчался А. Пушкин с Н. Гончаровой (1831), где отпевали великих актеров прежнего времени – М. Щепкина (1863), М. Ермолову (1928), здесь же провожали в последний путь юнкеров и офицеров, погибших в уличных боях в 1917-м году… В этом храме прошло последнее богослужение Патриарха Тихона (5 апреля 1925 года):

«В 1931-м году церковь закрыли. В здании разместился склад тары, затем гараж. Иконостасы разобрали (старинные иконы сожгли прямо в здании храма), закрасили стенную роспись, устроили межэтажные перекрытия, возвели перегородки, в апсиде алтаря пробили ворота, разобрали портики и устроили новые оконные проёмы. В 1937-м году снесли шатровую колокольню XVII века. В 1960-х годах в здании размещалась Лаборатория высоковольтного газового разряда и молниезащиты Энергетического института им. Кржижановского. В 1987-м году вывели Лабораторию – планировалось провести реставрацию и разместить в помещениях концертный зал...» (А где же была милиция – так и хочется вопросить, – когда «старинные иконы сожгли прямо в здании храма»?!)

Большая Никитская. Храм Большое Вознесение у Никитских ворот. Фото: Э.В. Готье-Дюфайе, 1914 г.

В 1990-м году храм был передан Церкви, здесь же была организована первая в России воскресная школа, куда мы возили наших маленьких сыновей с недалекой Трубной улицы.

В конце же 1980-х гг. мы, молодые литераторы и поэты, провели в фойе храма – вглубь нас не пропустили тогда – акцию протеста с требованием прекратить исследования шаровых молний под куполом. Был среди нас и М.П. Кудрявцев с супругой, архитектором Татьяной Николаевной. Когда же спустя несколько лет, 5 февраля 1993 года, Михаила Петровича здесь отпевали, по воспоминаниям моей жены Елены, на пении «Со святыми упокой душу усопшего раба Твоего...» храм сотряс невероятной мощности громовой раскат, молния ослепила присутствующих людей, и началась страшная буря, и Лене показалось, что от очередного громового удара вот-вот рухнет купол... Какой же символ был во всем этом происшествии, в этой невероятной зимней грозе? Лаборатория шаровых молний – и невероятная буря с громом и молниями над храмом, в котором мы прощались с одним из лучших людей Москвы… Словно небесные силы таким образом обозначили величие земного делания этого уникального человека, художника, мыслителя, поэта, защитника наследия Древней Руси… Позже я прочитал о той давней зимней грозе, что, по оценкам метеорологов Росгидрометцентра, полноценные зимние грозы случаются в Москве в среднем один раз в 16–20 лет. Предыдущая аналогичная февральская гроза фиксировалась в столице в 1976-м году…

Третий Рим Михаила Кудрявцева был вовсе не отвлеченным понятием – достаточно посмотреть на его живописные реконструкции Москвы XVII века, где каждый шпиль, каждая маковка бесчисленных храмов были строго документированы и воспроизведены с невероятной любовью и сокрушением о том, чего больше нет. Я как-то задал вопрос Михаилу Петровичу во время одной из наших прогулок по «вставной челюсти» Калининского проспекта: как он относится ко всем этим «посохинским» новшествам, к этим домам-«книжкам», под которыми были погребены старинные арбатские переулки? Он ответил: «Я всего этого просто не вижу, но вижу древний наш город».

В молодые годы М.П. Кудрявцев работал в Институте Генплана Москвы, и в начале 1970-х гг. ушёл оттуда в знак несогласия с тем, что вся работа там неизменно строилась на «радиально-кольцевой» доктрине планировки столицы, провозглашённой еще во времена Сталина и Кагановича, – он покинул по своей воле стены этого учреждения в связи с тотальным неприятием градостроительных архитектурных концепций, уничтожающих московские достопримечательности и уникальную московскую среду обитания. Он знал не понаслышке не только о кромешном равнодушии профессионалов в проектных институтах и в архитектурных бюро, но и о злой воле главных, ведущих архитекторов, намеренно уничтожающих древний наш город под надуманными благими предлогами, будто бы мстящих древней столице за дореволюционную «черту оседлости» и даже, по всей вероятности, за разрушение Иерусалимского храма…

И что защищали таблички «Охраняется государством» или письма в ЦК академиков и активистов общества ВООПИК? Так, писатель Олег Волков, отсидевший в лагерях 28 лет и написавший о том времени замечательную книгу «Погружение во тьму», в знак протеста по поводу бессмысленности и бесплодности деятельности Общества покинул ВООПИК.

Вот как написал об этом он сам:

«И, кстати, накопив опыт и приглядевшись, я вышел из Общества охраны природы, включившего меня в свой центральный совет. Отстранился и от участия в работе Общества охраны памятников истории и культуры, в организации и первых шагах которого деятельно участвовал. Истинное назначение этих организаций – быть ширмами, отгораживающими власть от критики и нареканий, – они переадресуются Обществам. У них нет реальных полномочий и прав, поэтому они не обладают никаким авторитетом в глазах хозяйственников и градостроителей. Если удаётся изредка в Советском Союзе отстоять памятник, добиться сохранения природного урочища, то, в подавляющем большинстве случаев, это результат усилий отдельных лиц, использующих личные связи и удачно выступивших в печати»^[3].

Воистину, против лома – не было приема, увы… Но «Господь целует и намерения», как мы хорошо помним. И если мы ничего существенного уже онтологически не можем предпринять и «остановить отступление немощною своею рукой» (по слову святителя Игнатия Брянчанинова), то впору утешаться хотя бы памятью о благих наших намерениях и о неосуществленных порывах…

В 1960-х годах многие любители древностей ринулись на Русский Север в поисках того, что еще не успело погибнуть. Этим путем шли не только собиратели отец и сын Воробьевы (Сергею в то время было всего 14 лет), но и многие другие люди, преимущественно писатели, художники, искусствоведы. То, что предстало их глазам, удручало и приводило в отчаяние. Приведу всего два свидетельства – из сотен и сотен подобных. В обеих цитатах фигурирует известный реставратор из ГТГ Николай Кишилов, скончавшийся от тоски по оставленной Родине во Франции в далеком 1973-м году:

«В верховьях реки на сотни километров виднелись по берегам брошенные деревни: пустые добротные избы-пятистенки, полуразрушенные, изгаженные старые церкви… В некоторых таких храмах еще стояли древние разрозненные иконостасы, а части их и настенные иконы валялись на полу, покрытые толстым слоем птичьего помета. Майя очищала их от грязи и навоза, проводила ваткой со скипидаром по их черным поверхностям, и под ними часто проглядывало письмо XVI–XVII веков.

В низовьях реки в деревнях еще обитала часть их прежнего населения, но и тут – пустые избы, церкви со сбитыми крестами, разрушенными куполами, сквозь которые дожди и снега, в зависимости от времени года, поливали и засыпали сохранившиеся в них доски с иконописью. Местное население использовало их для хозяйственных нужд. Иконами забивали дыры, на них рубили капусту, ими прикрывали бочки с соленьями (наш друг Коля Кишилов, работавший реставратором в Третьяковской галерее и, в более поздние времена, отправлявшийся в экспедиции за иконами, в одной из деревень увидел окно, забитое иконой лицевой стороной наружу – под ее глухой черной поверхностью обнаружился ‟Спас” XIII века: сейчас эта икона украшает зал древнерусской живописи Третьяковки). (…) Главным интересом Андрея были не столько иконы, сколько книги.

Когда-то жившие в этих местах старообрядцы устраивали в подвалах своих домов так называемые скрытни, где обитал какой-нибудь ушедший от мира и неправедной (с точки зрения сторонников старого обряда) Церкви монах и занимался переписыванием книг. Один из таких скрытней Синявские обнаружили еще во время их первого путешествия, и теперь они снова пришли сюда, захватив с собой и меня. Это было большое, во всю площадь избы, помещение без окон, с низким потолком, буквально заваленное бумажной продукцией. Рукописные Жития, Апокрифы, старопечатные Библии, Четьи-Минеи, старообрядческие молитвенники – все это кучами громоздилось на полу как ненужный хлам. Потомки этих книголюбов, еще жившие в избе, никакого интереса к книгам не проявляли, ценности их не видели и использовали только как бумагу для цигарок. ‟За пятерку – сколько унесешь!” Мы грузили эти сокровища в лодку, а потом, уже в крупных населенных пунктах в низовьях Мезени, Синявские по почте отправляли их на Хлебный»^[4].

«Святой Георгий на черном коне», икона XIV в.

К слову, в этих «культпоходах» по Русскому Северу Синявские нашли уникальную икону XIV века – «Святой Георгий на черном коне», ныне являющуюся самым ценным экспонатом собрания древнерусской живописи Британского музея. М. Розанова рассказывает некую легенду об этой находке: икона была то ли ступенькой на лестнице полуразрушенной северной часовни, то ли использовалась как ставень окна – в этой двойственности происхождения без труда обнаруживается некая недоговоренность. При этом сам Синявский сперва якобы отказывался ее брать: «Опять какой-то XVII век!» (существенная деталь того времени – XVII век не считался тогда ценностью, позже и Воробьевы приняли решение не собирать XVII век, сосредоточив свой интерес на более ранних иконах). Но Розанова настояла на своем – и не промахнулась:

«Особенно знаменательным было их триумфальное участие в самой значительной и первой крупной за все годы советской власти выставке в Манеже ‟Псковская икона” в 1970-м году, тогда совершенно ошеломляющей и ставшей наиболее значительным событием в культурной жизни России на многие годы. ‟Святой Георгий на черном коне” XIV века, принадлежавший Синявским – другие коллекционеры боялись показывать свои иконы, – был, по существу, центром этой поразительной выставки»,

– сообщает С. Григорьянц в «Истории гибели одной иконы как иллюстрации к жизни диссидента», разоблачившей вполне провокаторскую роль четы Синявских в 1960–80-е годы, как в СССР, так и во Франции. Синявским неким странным и вполне себе «чудесным образом» удалось вывезти на Запад свою коллекцию целиком – власти даже предоставили им под это дело отдельный специальный вагон, что было совершенно невиданным делом.

«Именно ‟Святой Георгий” – одна из величайших русских икон – сразу же, как говорили в Париже, был заложен в банк, кредит, выданный под него, позволил купить большой дом под Парижем, принадлежавший когда-то поэту-символисту Гюисмансу. Кредит, конечно, никогда выплачен не был, и ‟Святой Георгий на черном коне” попал, в конце концов, в Национальную галерею в Лондоне, где и погиб» (С. Григорьянц).

В Лондоне знаменитая икона подверглась варварской реставрации, при которой красочный слой был уничтожен вплоть до левкаса.

Следующий описываемый эпизод произошел в Угличе. Николай Кишилов, уникальный реставратор из Третьяковской галереи, в бригаде поисковиков и реставраторов выбивал у местных властей грузовичок для перевозки икон из труднодоступного далекого храма, и в цитате не назван. Происходящее описано искусствоведом Валерием Сергеевым, который разыскивал и собирал иконы для вновь созданного Музея древнерусского искусства им. Андрея Рублева, в котором работал со дня его основания:

«Общение с музейными сотрудниками начинается с обычного – еле сдерживаемой угрозы в адрес ‟уважаемых коллег”, которые год назад свезли из церквей иконы и, как водится, свалили их в такое помещение, где они только чудом могли не погибнуть. Сырая, без окон, каменная клеть под соборной колокольней. Куча хлама, плесень, грязь. Выносим почти мокрые доски, с огромными вздутиями живописи и выпадами красочного слоя. Зрелище жуткое. Работаем в грязи и в пыли, передвигаем какие-то тяжелые ящики, чтобы достать заваленные ими иконы. Ребята мои заметно удивлены – такого они не ожидали. Я в совершенном бешенстве, с трудом сдерживаю себя, чтобы не взорваться. Искоса бросаю взгляды на хранительницу музея. Она, видимо, волнуется: ‟От этих московских жди всегда неприятностей, поработали бы в наших условиях” – так можно расшифровать сложное выражение её лица. Я понимаю всё: и малые возможности работы при директоре этого музея – отставном полковнике КГБ, и нищенскую заработную плату сотрудников, превышающую, впрочем, мою собственную, и стремление их не заниматься прямым делом, а водить во время навигации экскурсии с пароходов, за которые очень хорошо платят. Понимаю причины глубинного бескультурья этих людей, которые не могут увидеть и оценить в иконе не то что святыню, которая дала возможность их дедам и отцам сохранить человеческий облик, но хотя бы большое произведение искусства. Они числят эти доски в одном ряду с крестьянскими поделками или мебелью из старых имений – краеведческий материал! Отсюда возмущение и непонимание, когда ‟их иконы”, ‟их имущество” увозят в Москву. (…) Иванковская церковь посреди села совсем новая. Кладбище. Дверь не только закрыта, но и заколочена огромными гвоздями. Достали топор, клещи. (...) Распахиваю дверь. Запах пыли и битой штукатурки. Искромсанное, висящее вбок паникадило. Проломленные доски пола. Полуразобранная кафельная печь. Валяются иконы, куски металлических окладов. Киоты выворочены. Следы какого-то ‟творческого погрома”. В церковь очень робко, оглядываясь по сторонам, входит женщина. Узнав, кто мы такие, рассказывает, что сама она – уроженка этого села, живет в Ленинграде. Погром был недавно – утильсырье. Громили с десяток мужиков, которые предварительно напились. Рубили топорами, топтали ногами. Оклады отдирали (‟цветной металл”) и вместе с подсвечниками и паникадилами увезли, увезли и ‟тряпку” (ризы), и ‟бумагу” (книги). Иконы сожгли…»^[5].

Валерий Николаевич Сергеев, искусствовед, филолог, писатель. Фото: commons.wikimedia.org

Валерий Николаевич Сергеев – один из примечательнейших людей минувшей эпохи. Не счесть драгоценных древних икон, спасенных им от гибели. Трудно переоценить как его многолетнюю работу в Музее, его знаменитые лекции, его книги и бесчисленные статьи, посвященные древнерусскому искусству живописи, его архивное делание, сопряженное с наследием Леонида Успенского, великого знатока русской иконы в Зарубежье, так и воспитание целой когорты молодых иконописцев. В Википедии отмечено следующее:

«Под непосредственным руководством Сергеева, по созданным при его участии проектам ими были выполнены 4 иконостаса для восстанавливаемого храма Рождества Богородицы в Старом Симонове, иконостасы храма Новомучеников и исповедников российских на Бутовском полигоне, иконостас храма Казанской Божией Матери в селе Игуменка Тверской губернии, иконостасы храма Андрея Стратилата села Сулость Ростовского района Ярославской области, иконостас для Липецкого Древле-Успенского монастыря, иконостас церкви Исидора Блаженного в Валах города Ростова Великого. До сих пор идут работы над иконостасом по его проекту для церкви села Пречистое под Ростовом.»

На Ростовской земле Валерий Сергеев и остался уже навсегда. Он умер в 2018-м году в Ростове Великом и похоронен в 60 км от древнерусского града, в селе Пречистое.

К слову, наш альманах «Памятники Отечества» и начинался в 1980-м году с публикации Валерия Николаевича – в самом первом номере была размещена глава из его книги «Рублев», которая готовилась к выходу в серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия» (1981), называлась она «Звенигородский чин»^[6].

Эти истории – о погибающем в небрежении, по злому умыслу и в сущем неведении культурном, духовном и религиозном, наследии – можно множить до бесконечности.

Эти истории – о погибающем в небрежении, по злому умыслу и в сущем неведении культурном наследии – можно множить до бесконечности

Деятельность государства по «охране» памятников истории и культуры началась и практически закончилась в 1919-м году – тем, что все церкви и все ценности в них были попросту объявлены государственной собственностью. Общины верующих расценивались как арендаторы государственного имущества. По крайней мере, так было прописано в сотнях Ликвидационных актов церквей по Ярославской губернии. Подписанты несли правовую ответственность за сохранность арендуемого имущества. Но люди близ своих родовых вековых храмов старели и постепенно покидали этот мир, сокрушаемый революционными и политическими преобразованиями. Так, наша Гуменецкая община при обветшавшем Покровском храме в 1941-м году была упразднена типовым, под копирку, постановлением, как, впрочем, и сотни других общин, дотлевавших в дебрях Ярославской земли. Ликвидационный же акт датировался 1919 годом, под ним подписались насельники нашей деревни, чьи потомки еще доживали на Ломском холме, когда мы купили здесь избу в 1987-м году. Но иконы были спасены просто чудом каким-то, и оказались в Ростовском музее. Через несколько десятилетий, при раскрытии их и реставрации, было сделано сенсационное открытие: Гуменецкий чин принадлежит мастерской Дионисия, XV столетие. Но «охрана» бесхозных гибнущих храмов весьма своеобразно продолжалась, будучи используемой порой для тайных и неразглашаемых целей, как с Синявскими, например, с выпуском ценнейших икон за границу. С. Григорьянц пишет:

«Храмовые иконы, в том числе и из закрытых и полуразрушенных храмов, и вовсе рассматривались как государственное имущество, а их приобретение могло оцениваться как хищение государственного имущества в особо крупных размерах. Это была статья в Уголовном Кодексе, более тяжелая, чем убийство. Таким образом, коллекционирование древних русских икон создавало положение двусмысленное, и его, в зависимости от интересов спецслужб, по-разному использовали КГБ и МВД».

Вспомним же сетования Николая Воробьева об угрозе милицией из того давнего интервью в «Памятниках Отечества».

С. Григорьянц рассказывает еще и такую историю об «охране», правда, не называет имени «засветившегося» персонажа:

«Но сказать, что походы (в поисках икон на Русском Севере – А.Г.) были вполне безопасны и поощрялись властями, никак нельзя. Один из сегодня очень известных художников, уже тогда отличавшийся своим двусмысленным благочестием, увидев шедших к нему с обыском милиционеров, забаррикадировал входную дверь, торопливо колол иконы на поленья и жег в печке».

Сергей Воробьев

Сергей Воробьев, унаследовавший после отца всю коллекцию, заразил этой страстью, в частности, Николая Задорожного и Михаила Абрамова, основавшего в 2006-м году великолепный Музей русской иконы на Таганке, который и сегодня, через несколько лет после его трагической гибели в авиакатастрофе, продолжает совершенно бесплатно принимать посетителей. Здесь проводятся тематические лекции по древнерусской живописи и различные культурные мероприятия. К слову, в Музее имени Михаила Абрамова в постоянной экспозиции представлены 14 икон из собрания Воробьевых. В 2015–16-м гг. здесь с огромным успехом прошла выставка «Служение красоте. Древнерусское и народное искусство из собрания Воробьевых». Сергея в московской коллекционерской среде считали своего рода «последним романтиком». Он писал:

«Русская икона наполнена поэзией и музыкой, и, несмотря на свою кажущуюся отстранённость от реального мира, неразрывно связана с ним. Нужно только попытаться увидеть и проникнуться гармонией и красотой живописи, с ее утончёнными музыкальными ритмами. Ничего случайного – всё подчинено ясной, безупречной художественной логике».

Первая подобная выставка была в Музее Андрея Рублёва в 1974-м году, и Николай Воробьев сыграл ключевую роль в организации этой единственной в советское время легендарной выставки икон из частных собраний. Ну, и всему сообществу коллекционеров России памятно то интервью Н. Воробьева в «Памятниках Отечества», о котором я рассказывал выше – именно тогда, буквально за несколько лет до своей смерти, Н.А. Воробьев высказал свою заветную мысль о создании в Москве Музея частных коллекций и пробил брешь в тотальной подозрительности властей в отношении коллекционеров древнерусской иконы.

Не все собиратели старины в погибающих северных селах были идеалистами и бессребрениками

Конечно, не все собиратели старины в погибающих северных селах были идеалистами и бессребрениками вроде В. Сергеева, Н. Кишилова, Г. Гунна, моего близкого друга, – об этих своих путешествиях Генрих Павлович написал несколько замечательных книг по истории Русского Севера, который любил беззаветной любовью^[7], составил уникальные путеводители, изданных в знаменитой «желтой» серии издательства «Искусство», – впоследствии никакое путешествие в те края было немыслимо без этих желтеньких книжек карманного формата. И в 1990-е годы он написал прекрасную книгу «Клейма к иконам северорусских святых», выдержавшую два издания. Но – как в случае с Синявскими – имели место и совершенно другие цели и намерения. Тот же С. Григорьянц – со слов самой М. Розановой – рассказывает такую историю:

«Однажды сам встретил ее у Костаки – владельца Музея русского авангарда гораздо более значительного, чем соответствующие коллекции тогда Русского музея и Третьяковской галереи, но она явно не была с ним дружна, скорее, хотела продать ему одну из икон (‟У меня есть Никола с житием XIV века, – сказала она мне, – я хочу за него 1400 рублей – по сотне за век”). Таким образом, мало кто из их знакомых понимал, как происходило это северное коллекционирование».

Георгий Костаки, крупнейший коллекционер русского авангарда

Здесь необходимо сказать и несколько слов о Георгии Костаки. Он преимущественно коллекционировал авангардную живопись. Служил администратором в посольстве Канады. Понятно, что, скажем мягко, он исполнял и весьма деликатные поручения от известных организаций. Но при этом – когда в 1977-м году Костаки с семьей принял решение по определенным причинам вернуться на историческую родину, в Грецию – коллекционера буквально заставили большую часть собрания оставить в СССР.

«‟На момент отъезда из СССР только ту часть, что досталась Третьяковской галерее, оценивали не меньше чем в $10 млн, сегодня же она стоит заметно больше $100 млн”, – утверждает дочь коллекционера Алики Костаки. Весной 1977 года через знакомого коллекционера, сотрудника МИДа, Костаки удается привлечь внимание Андропова к ситуации с коллекцией. Специальным решением секретариата ЦК КПСС (эти документы оставались засекреченными до 2011 года) коллекционеру разрешают вывезти часть работ, при условии дарения остального Третьяковской галерее и Музею икон имени Андрея Рублева. (…) Собрание древнерусской иконы Георгий Костаки оставил вынужденно – иначе ему не подписали бы разрешение на выезд. Младшая дочь коллекционера Наталья Костаки говорит, что ‟у папы было не больше 80 икон”. Большая часть собрания была подарена Музею древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Среди них был, например, редчайший византийский ‟Спас” XV века»^[8].

Какой же вывод можно вывести из сопоставлений судеб этих коллекций? Очень простое: Синявским предназначалась особая роль в деле разложения русской эмиграции, а Костаки же – просто отпускали восвояси, предварительно ополовинив его богатейшее собрание. «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти», – как сказал Шекспир.

Cколачивались целые банды, промышлявшие этим. У таких воров даже было специфическое прозвище – «клюквенники»

«Богатство, – как говорил один мой давний приятель, – само шло в руки», поэтому не удивительно, что некоторые «собиратели» уже не утруждали себя дальними походами по лесам и подзолам Русского Севера, а просто скупали за бесценок иконы из ограбленных храмов. Cколачивались целые банды, промышлявшие этим. У таких воров даже было специфическое прозвище – «клюквенники». В частности, мне рассказывали, что церковь в Павловом селе под Борисоглебскими слободами, неподалеку от Ростова Великого, воры «обносили» не менее восьми раз. Что говорить, храм этот был легкой поживой – село давно не жилое. К тому же в 1970–80-х гг. сформировался устойчивый рост интереса на Западе к русской иконе, весьма усилился контрабандный вывоз икон… Значительно позже такие уникальные меценаты, как покойный М.Ю. Абрамов и ныне здравствующий М.Ю. Карисалов, выкупали на антикварных аукционах за рубежом украденные артефакты и возвращали в Россию. Как говорит работник Музея русской иконы Сергей Богатырев:

«Без ложной скромности я бы добавил, что около 80% коллекции музея – предметы, которые найдены за рубежом, путем долгих и сложных переговоров и разных приключений. Они были выкуплены и привезены в Россию».

Похищенное из храмов, если удавалось идентифицировать место, меценаты возвращали прежним владельцам.

Но московские интеллигенты, художники и литераторы добирали, по сути дела, на гибнущем и обезлюдевшем Русском Севере, некогда Северной Фиваиде, в середине 1960-х годов сущие остатки, уцелевшие от погрома русской культуры. Но и остатков, как видим, хватало с избытком.

Как тут не вспомнить слова из «Повести временных лет»: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет; да и пойдите княжить и володеть нами», – так, по свидетельству преподобного Нестора-летописца, в 862-м г. сказали славянские послы варягам из племени русь, незадолго до этого изгнанным славянами из северо-восточных земель нынешней России.

«Земля наша велика и обильна», – сказал летописец, и Достоевский в «Братьях Карамазовых» вторил ему: «Широк русский человек, я бы сузил»

Революционный переворот 1917 года стал Клондайком для «варягов» разных мастей, хлынувших на дымящиеся руины погибшей империи «володеть нами». И разве не мы сами их пригласили в «пломбированных вагонах» из сытых европейских углов да из-за океана под благими предлогами: Царь – плохой, война – надоела, земля – крестьянам, заводы – рабочим?.. Придите – «и володейте»... Ну, а то, что произошло потом – гибель десятков миллионов русских людей ради торжества фата-морганы «мировой революции», слом тысячелетних традиций, разрушение всего, что только можно было разрушить, оскудение и деградация соборного русского человека – было уже просто издержками, ибо «лес рубят – щепки летят». Хаммер и подобные ему этими делами вовсе не забивали себе головы.

Началось великое разграбление национального достояния. И если меценаты предшествующей эпохи скупали во Франции и в Италии художественные ценности и везли их в Россию, основывая музеи и отписывая все собранное, как П. Третьяков, например, городу и стране, то при большевиках все происходило ровно наоборот.

Про деятельность 23-летнего прыщавого юнца Арманда Хаммера, обласканного самим «дедушкой» Лениным, который открыл нараспашку для американского мальчика «закрома Родины», знают, наверное, все. А вот история, которая происходила чуть позже, далеко не столь известна.

Александр Махотин, публицист и мыслитель

Публицист и мыслитель Александр Махотин рассказал следующее:

«С 1937 по 1938 год американская бизнес-леди Маджори Мерривезер Пост вместе с мужем, которого президент Рузвельт назначил послом в СССР, абсолютно беспрепятственно вывезли десятки контейнеров русского культурного наследия. Многие из этих предметов были приобретены буквально за копейки. Так ‟спасители Отечества” (цитата из Зюганова о коммунистах) способствовали созданию одной из самых впечатляющих коллекций русского искусства в Соединенных Штатах. Находясь в Москве, Марджори вела, как она сама говорила, ежедневную ‟охоту” за предметами искусства, которые в то время чуть ли не под ногами валялись. Из полуразрушенных храмов Марджори десятками вывозила иконы, за бесценок выкупала картины, фарфор, драгоценности Царской семьи, была постоянным посетителем Торгсина.

Из полуразрушенных храмов Марджори десятками вывозила иконы, за бесценок выкупала картины, драгоценности Царской семьи

‟Только тут, в России, я увидел и осознал, насколько уникально то, что создавали и создают в этой стране. Марджи в это неспокойное время бесстрашно ходит всюду без охраны – по Торгсинам, даже в полуразрушенные церкви забирается в поисках шедевров. Я никогда не пойму страну, в которой шедевры можно найти даже в развалинах…” – так писал муж Марджори Джозеф Дэвис своему брату из Москвы 10 октября 1937 года. (…) В любимом поместье Марджори Мерривезер Пост – Хиллвуд – в Вашингтоне теперь находится частный музей, в котором хранится поражающая воображение коллекция предметов русского искусства и старины, которую она собирала более 35 лет. Там изделия Фаберже, редчайшие иконы XVI–XVIII веков, облачения русских Патриархов, церковная утварь и даже полноценный иконостас 1700 года, огромная коллекция русского фарфора и серебра, живопись, ордена Российской империи, мебель. (…) Отдельным предметом гордости музея является Венчальная корона Романовых….».

О распродаже коллекций Эрмитажа, Пушкинского музея и Третьяковки – якобы для финансирования индустриализации – написаны десятки книг и исследований, – но виноватых, как водится, нет… «Так было нужно» – вот и все объяснение.

Или вот еще одна из бесчисленных историй, которую сообщает в своем фундаментальном исследовании М.В. Катагощина, искусствовед из Государственного Исторического музея:

«В конце 1920-х – начале 1930-х гг. одной из повседневных работ в советских музеях стал отбор для ‟Антиквариата” (внешнеторговая организация, продававшая за рубеж культурные ценности – А.Г.). Евгений Иванович тяжело переживал реквизицию икон из музея для продажи за границу. В сентябре 1928 г. руководству ГИМ комиссией (в которую входил и И.Э. Грабарь, и знакомый нам реставратор и деятель дореволюционного антикварного рынка Г.О. Чириков) был предъявлен ультиматум: для отправки за рубеж должны быть отобраны лучшие вещи. В том случае, если музей ‟пошлет 2 и 3 сорт, то к музеям и хранилищам икон – церквам, монастырям – подойдут вплотную и возьмут все лучшее, тогда полетят такие иконы, как Владимирская, Донская, Оранта и т.п.”. Такое ‟жестокое распоряжение” произвело на Евгения Ивановича тяжелое впечатление: когда Грабарь и другие ушли, то Силин заплакал. Нужно помнить, что в Историческом музее хранились иконы, пожертвованные некогда его отцом, И.Л. Силиным, многие замечательные памятники древнерусского искусства были в свое время найдены Силиными и проданы П.М. Третьякову и другим коллекционерам. Так что для Евгения Ивановича эта реквизиция была в какой-то степени личным, семейным горем. Не исключено, что потрясение сказалось на его здоровье. 18 декабря 1928 г. Е.И. Силин скончался»^[9].

Обратим же внимание, что членом комиссии, которая грозила изъять для зарубежного рынка столь знаковые и великие иконы, был знаменитый И. Э. Грабарь, слывший поборником русской культуры. С 1913 и по 1925 годы он был попечителем Третьяковской галереи…

Воистину, это были уже какие-то последние времена!..

Так что «Святой Георгий на черном коне» Синявских, коллекции Воробьевых, Елизаветина и прочих знаменитых собирателей древнерусского искусства второй половины ХХ века – действительно «крохи», свидетельствующие только о том, как «велика и обильна» – по слову Нестора-летописца – была наша земля…

Я без конца задаю себе один и тот же вопрос: «Как ты могла себя отдать на растерзание вандалам, Россия?» – снова цитата (из одноименной памятной песни Игоря Талькова).

Как кратко и внятно ответить на это – не знаю. Мы – даже невзирая на все, произошедшее с нашей страной – продолжаем жить в силовом поле некогда великой, но все-таки – увы! – не несокрушимой империи. Мы видим следы великого соборного делания народа, который без всякого государственного финансирования, без современных строительных материалов и техники, без нефти, газа и электричества покрыл физическое пространство своей жизни тысячами храмов, сотнями крепостей и детинцев, поразительными по красоте и благоустройству дворцами и парками, – творчески и любовно преобразил дикую землю, дошел до отока морского на Севере и до Великого океана на Востоке, сохранил и утвердил православную веру… Нам, золотушным детям нынешнего столетия, этого никак не понять, словно иссечена из мозга сегодняшнего человека некая доля, отвечавшая за самое важное в этом мире – за преемственность поколений, за преемственность делания, за ответственность за то, что оставлено нам отцами и дедами, за что кровь проливали, за что жизнь отдавали, к чему прилагали усилия и умения разнообразные.

Л.И. Иовлева как-то, на самом излете 1960-х годов, получала в почтовом отделении посылку из Каргополя от Г.П. Гунна, своего мужа-писателя. Он прислал ей найденную в разрушенной часовне на Кенозере икону. Работница почты, узнав о содержимом посылки, скривилась презрительно: «И кому-то это все еще нужно?..»

Окрестности Ростова Великого. Село Поречье. 1914 г.

Понятно, что эта несчастная женщина со своей «прогрессивной» почтарской гордыней не может быть, к счастью, неким символом нашей эпохи, но именно так все начиналось когда-то: коммунисты объявили, что Бога придумали церковники ради коммерческой выгоды – чтобы свечки, что ли, покупали? И ради этого одурманенные трудящиеся покрыли землю сотнями тысяч храмов, часовен и монастырей, соревнуясь при этом как в грандиозности, так и в архитектурных излишествах возводимых сооружений. Так, просто к примеру: крепостные графа В. Г. Орлова из приозерного села Поречья Рыбного за свои деньги возвели самую высокую колокольню с башенными часами в России, превышающую на несколько метров колокольню Ивана Великого в Московском Кремле. А сегодня ее, обветшавшую и оскверненную, можно отреставрировать – не то что построить с нуля – исключительно в рамках федеральной программы. Которая, к слову, так и не принята. А Ростовский Архиерейский дом, нынешний Кремль?.. А сотни безвестных шатровых церквей, которые ради забавы и куража просто сжигали и до сих пор сжигают подвыпившие туристы на Русском Севере? С Г.П. Гунном мы как-то листали его «желтенький» путеводитель «Каргополье-Онега», где уже в конце 1990-х годов им были отмечены десятки уничтоженных храмов, которые он еще в 1960-е годы описал и сфотографировал. Что чувствовал он, посвятивший всю свою жизнь беззаветному служению северной красоте, природе и архитектуре, находя на прежних заветных местах своих путешествий пожарища и остывшие головешки?..

Что чувствовал он, находя на прежних заветных местах своих путешествий пожарища и остывшие головешки?

Конечно, проще простого обвинить некие внешние силы, как в кино «Бриллиантовая рука» кричала С. Светличная: «Он сам пришел!» – что вот, мол, разложили и развратили русскую душу поганцы с проклятого Запада, выкормыши из запломбированного вагона, этого «ящика Пандоры», исполненного чумными бациллами неверия, невежества и безразличия, – но трупные пятна давно проступали и были заметны на вроде бы здоровом и могучем теле народа. Даже на весьма частном – в державном контексте, конечно же – примере Ростовского Архиерейского дома это можно заметить.

Когда в результате Екатерининских церковных реформ епархиальный центр перенесли из Ростова Великого в Ярославль, Кремль просто бросили на произвол судьбы.

«Например, после перевода в 1786-м г. церковной митрополии из Ростова в Ярославль в башнях и переходах архиерейского дома были оставлены груды старинных книг и рукописей, которые в основном стали добычей окрестных мальчишек»^[10].

В листы древних списков и документов в ростовских лавках заворачивали рыбу и мясо

В листы древних списков и документов в ростовских лавках заворачивали рыбу и мясо. Помещения Архиерейского дома сдавались в аренду местной управой – даже несмотря на сакральное значение храмов. Так, в Григорьевском затворе, откуда вышли знаменитые просветители Русской земли – преподобный Стефан Пермский, преподобный Сергий Радонежский, агиограф Епифаний Премудрый, где подвизался преподобный Феофан Грек, а в XII веке – древнерусский писатель Даниил Заточник, – была организована… скотобойня. Тут же, в нескольких шагах, соорудили винный склад… Ведь все эти странные начинания уживались в душах и головах тогдашних предпринимателей и торговых людей. Не прошло и столетия подобной эксплуатации, как белокаменное архитектурное чудо великого митрополита-строителя Ионы (Сысоевича) превратилось в развалины, – путешественники, заезжающие в Ростов, скорбели о таком небрежении.

Степан Петрович Шевырёв, русский литературный критик, историк литературы, поэт

С.П. Шевырёв в своих записках в 1847-м году писал о Ростове:

«Весь этот величавый Кремль, теперь развалина, обросшая кустами, травою и мхом, ограждает дом или, правильнее, дворец Архиерейский, где живали митрополиты. Теперь это другая великолепная развалина, замечательная внешним рисунком архитектуры. (…) Покинув храм, мы видели издали в развалинах дома Архиерейскаго те покои, в которых жил святитель Димитрий, и тот самый угол, где он в молитве отдал душу Богу. Хотя Самуил и перестроил эти комнаты, но место все-таки осталось известным. Лучи солнца ярко освещали его, падая в отверстия, где прежде были окна. Кругом одно запустение (…) Прах и развалины остались на этих местах (…). Кучи пустых бочек лежат у развалин, напоминающих XVII столетие»^[11].

Ну, а местным людям все это было практически безразлично. И только когда в городской Думе начали рассматривать возможность разбора до основания Архиерейского дома для использования кирпича в текущих, более важных постройках, общественность будто спохватилась: как такое возможно?! Тогда и нашлись неравнодушные люди, и первым стал И. Хранилов, вполне оправдавший свою фамилию, – не иначе, как по неисповедимому Промыслу Божьему.

«Имел честь получить письмо ваше, из коего вижу, что можно исполнить задушевную мысль мою – возобновить одну церковь кремлевскую… Но что я могу жертвовать?.. У меня нет денег для такого дела, что я заявлю, когда я не могу уделить из своего дела и 300 р.? Я могу заявить только свое усердие, любовь и заботу найти средства для возобновления брошенного, забытого храма, и надеюсь, что найду средства не одну церковь возвратить в благосостояние, но и прочие, кои разваливаются и разваливают, причем вытаскивают связи, кому нужно, увозят кирпичи...»^[12].

Слава Богу, что у почтенного И.И. Хранилова нашелся младший продолжатель его благого начинания – ростовский купец, краевед, меценат и историк, знаменитый А.А. Титов. Он организовал сбор немалых средств – и всем миром Архиерейский дом, нынешний Кремль, был спасен от неминуемого исчезновения. Тогда же, в 1883-м году, был организован и Музей церковных древностей, существующий и поныне. К слову, это единственный в Ярославщине музей федерального уровня и значения.

Но я хочу акцентировать в письме И.И. Хранилова упоминание о том, что храмы «разваливаются и разваливают, причем вытаскивают связи, кому нужно, увозят кирпичи...».

Предприимчивые мужички ничтоже сумняшеся растаскивали архитектурное чудо, подле которого им посчастливилось родиться и жить

То есть предприимчивые мужички в середине XIX столетия ничтоже сумняшеся растаскивали погибающее архитектурное чудо, подле которого им посчастливилось родиться и жить. Одни – напрягая жилы и распахивая кошели с трудовыми рублями, и будучи, кстати, крепостными, – строили невероятные колокольни до небес, как в Поречье, другие организовывали грандиозные строительные проекты, подобно митрополиту Ионе (Сысоевичу), причем не только в Ростове, но по всей Ярославской епархии, а третьи, самые что ни на есть умные – «кому нужно» – вытаскивали металлические «ионинские» связи из стен и увозили для своих нужд церковный кирпич. А ведь революционный «ящик Пандоры» еще далеко не распахнут, и коммунизм только лишь бродит где-то там по Европе, – но процесс уже начался. Нет, не начался, а уже подспудно идет, только общество этого пока что не замечает.

Фото: vokrugsveta.ru

То же было и здесь, на Гуменецком и Ломском холмах: Покровскую церковь закрыли, иконы – к великому счастью – успели перед самой войной вывезти в Ростовский музей. Совхозникам тогда местечковые власти сказали: берите из храма все, что хотите. У Зинаиды Почиталовой целая горница в избе была забита хоругвями, облачениями, книгами, – рассказал ее сын Олег Углев. Продать тогда еще было некому, «туристы» еще не бродили по нашим весям в поисках раритетов. Пришел как-то в избу бригадир и приказал все это сжечь. Что Зина и сделала с легкой душой – да и горница освободилась. А потом пришла пора перекладывать печку. Где взять хороший большемерный кирпич? Понятное дело – из церковных стен храма на соседнем холме. Так и ходили наши деревенские через лог ковырять церковь, которую построили их предки – за свои трудовые копейки – еще в 1801-м году… А потом, в начале 1950-х годов, военные саперы церковь взорвали ради техники безопасности – выемки кирпича были уже столь критичными, что оскверненная церковь могла в любой момент рухнуть и погрести под собой очередного предприимчивого крестьянина из былого многолюднейшего прихода.

Так что «широк русский человек», и живет он на земле нашей, великой и обильной, а порядка в ней по-прежнему нет.