«У нас свои боги, сынок. Сними крест»: последствия предательства

Усть-Печеньга

На улице нынче – как «в животе у крокодила: темно и грустно, и уныло». И дождь еще в Усть-Печеньге. Пошел в гости к отцу Серафиму, а он такой, в колпаке и фартуке, радостный, важный и задумчивый – просфоры делает. «О, – говорит, – хорошо, что зашел: помоги, будь добр, немного с просфорами разобраться». О чем речь. Тесто вдвоем месим, оба белые, довольные. Аромат просфор вызывает добрые воспоминания чистого детства. Помню, крестная меня часто брала в свою небольшую пекарню при храме, и мы с ней о многом разговаривали. Точнее, больше она говорила – рассказывала о Христе, о своей жизни, иногда шутила. Одни из самых светлых и чистых переживаний. О чистоте и сейчас речь зашла.

Отец Серафим задумался, вытер руки, сел на табуретку:

– Мы настолько привыкли к чудесам, что они стали совершенно обычным делом для нас. Может, оно и правильно: жизнь со Христом сама по себе – чудо. Доброе, светлое, спокойное. И главное, знаешь, – спасающее. Вот, смотри. На днях пишет Леха с фронта. Пишет всего два слова: «Батюшка, молись». Чтоб ты знал, Алексей давно уже на войне. Парень свой, верит искренне, просто так бросаться словами не будет. Я понимаю, что нужны усиленные молитвы, поэтому обратился и к прихожанам с просьбой о них. Через два дня звонит Леха, через трубку даже можно было понять, что от счастья светится: «Батюшка, спасибо за молитвы – мы живы, до своих дошли, скоро в отпуск. Надеюсь увидеться». И потом, уже при встрече, рассказал и о причине своей краткой просьбы, и о том, что произошло.

А произошло следующее. Их отделение отправили в разведку. «Были, – говорит, – довольно долго на вражеской территории. Еды почти не было – похудели на несколько килограммов. Когда выполнили все задачи, отправились к своим. И получилось так, что добраться до наших можно было только, пройдя по открытой местности около пяти километров. То ли степь, то ли огромное поле. В обычной-то жизни это расстояние одолеешь за час спокойным шагом, а здесь – война, оружие, прочее снаряжение и два раненных товарища. Один – смертельно. Но своих не бросаем, несем. Что такое нынешняя война? Это по большей части гибель и ранения от дронов, которыми заполнено небо. Мерзкий жужжащий, несущий ежесекундную смерть звук. Они – везде и всегда. Ничуть не преувеличение, что нельзя высунуть головы из укрытия, это так и есть: ‟спалят” тебя, а с тобой и твоих товарищей, и немедленно начинают разбирать вас по косточкам. Так что ‟грязное небо” – совсем не аллегория. Действительно, смертельная грязь – не только сверху, от дронов-убийц, но и снизу, где мины. Каждый камешек, куст, бугорок обходишь. И когда мы пошли, были уверены, что отправились в последний путь: ну, нет ни малейшего шанса добраться до своих по «открытке» целыми и невредимыми. Не та война сейчас: заметят группу максимум через секунд десять, и поминай как звали. Но делать было нечего, и мы отправились. Вот тогда-то я и написал тебе, батюшка, просьбу о молитве за всех нас.

Когда мы пошли, были уверены, что отправились в последний путь: ни малейшего шанса добраться по «открытке» целыми и невредимыми

Это невероятно, этого просто не может быть в нынешних условиях, но мы дошли абсолютно спокойно. Донесли раненых, доложились начальству. Нас встретили как вернувшихся с того света. В принципе, так оно и было. Никто не может ни понять, ни объяснить, каким образом на протяжении всего нашего обратного пути не появился ни один дрон. Повторяю, этого просто не может быть. Но, будучи христианином, понимаю: если в дело включается Бог и молитва, быть может все. Так что спасибо, братья и сестры, и тебе, отец Серафим, за молитвы».

«Одного из раненых отправили в госпиталь, другой вскоре скончался. И здесь история не менее удивительная и поучительная, – говорит священник. – По словам Лехи, в отделении возник какой-то спор, переросший в ссору, даже противостояние. Дикое совершенно дело, особенно если все происходит во время выполнения боевой задачи. В группе был один боец, с гордостью называвший себя язычником. И он постоянно провоцировал Леху и других бойцов – мерзкие, оскорбительные колкости в адрес Христа и православных. Алексей, понимая, что дело принимает совершенно непозволительный оборот, говорит своему подчиненному: «Спаси тебя Христос. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

«Я в ваших богов не верю, у меня – свои боги. Вы – рабы, а мы, язычники, – борцы. Тряпки православные, слюнтяи», – и прочие безумные глаголы

Секундное потрясенное молчание язычника – и поток новых оскорблений: «Я в ваших богов не верю, у меня – свои боги. Вы – рабы, а мы, язычники, – борцы. Тряпки православные, слюнтяи», – и прочие безумные глаголы, сопровождаемые жутким сквернословием. Ребята отвернулись и пошли в сторону своих, читая про себя молитву, а тот извергает проклятия, идя следом. Взрыв. Вместо проклятий – крик и стон. Бросились к нему, наложили жгут, ввели обезболивающее, перевязали, положили на носилки, понесли. И вот, этот человек умер».

Мы молчим, сидя в пекарне отца Серафима. Просфоры скоро будут готовы. Запах дивный.

«Я не знаю, как обратиться к Богу в молитве об этом человеке, – говорит священник. – ‟Приими душу раба Твоего”? Так этот несчастный не считал себя рабом, сотрудником Господа. Наоборот, четко и откровенно называл себя Его врагом. ‟Даждь ему Царствие Твое Небесное”? Так тот парень желал не в Царство Христа, а то ли в Вальгаллу, то ли еще куда, где Христа нет. Думаю, лучше будет обратиться к Богу с просьбой: ‟Прости его, Господи, пожалуйста! Имиже веси судьбами помилуй его”. Страшная кончина. Когда твои последние слова в этом мире – хула на Бога и ругань. Ох, не дай Бог».

Рерих Н. К. Идолы. 1902. Картон, цветной карандаш, акварель. Русский музей

«Или еще один случай, тоже из нашей местности. Парень из Тотьмы отправился на СВО. Проводы, военкомат. Отец пришел проводить. Говорит сыну, чтобы снял крест: ‟У нас свои боги, они нас защищают. Сними крест”. Сын и снял. Через месяц вернулся в цинке. Вот как, скажи мне, молиться за таких? Точнее, молиться-то я буду, и молюсь в любом случае, хоть и про себя, но, понимаешь, мне страшно. Мне очень жаль тех людей, которые сами отталкивают от себя Христа. С дикой злобой, матерясь, отталкивать руку Бога, переходя в иной мир…».

– Но, отец Серафим, – говорю. – С одной стороны, действительно страшно, да. Но, положим, человек не сквернословит, молится, он христианин. Это же не гарантирует, что он останется живым на войне. Он так же, как и другие, может погибнуть. То есть отсутствие мата – отнюдь не гарантия того, что вернешься живым.

– Конечно. Это ни в коем случае не заклинание, гарантирующее безопасность. Но погибнуть, перейти в иной мир можно не «так же, как другие»: можно предстать перед Богом с чистым ртом, умом, мыслями, не оскверненными бранью и гневом. Помнишь, в притче о званых на брачный пир (ср. Мф.22, 1–14) праведный гнев хозяина пира был вызван демонстративным пренебрежением достойной торжества одеждой? Ведь приглашенному человеку выдавали наряд, согласно обычаю, – а тот явился грязным. Мол, и так сойдет – «зачем париться». То есть даже малейшего усилия над собой не сделать: пригласил Ты меня, матерящегося – сам виноват, теперь изволь, Бог, слушать мое сквернословие в Твоих покоях. Но Царство Небесное не терпит скверны, они несовместимы, ты сам себя из него изгоняешь.

Царство Небесное не терпит скверны, они несовместимы, ты сам себя из него изгоняешь

– Можно вспомнить совет мудрого кентавра королю Нарнии в «Последней битве»: «Помните, что все миры приходят к концу, и достойная смерть – великое сокровище, и каждый достаточно богат, чтобы приобрести его».

– Да, я как раз об этом – о достойном переходе к Богу. Ладно: достойными мы точно не являемся, признаем честно. Но пристойный хотя бы переход – он в нашей власти. О, просфоры готовы! Пошли вынимать.