Господи, благодарю за светлых стариков!

Иерей Михаил Розин

Последние дни золотой осени и печальны, и радостны одновременно. «О, лес! Научи умирать без печали!» – когда ты видишь бескрайнее море живого золота, спокойно и с достоинством прощающегося с тобой до будущих времен, ты не можешь не испытывать надежды на следующие встречи. Но вместе с тем ты покоряешься этому мощному послушанию, смирению природы. «Люблю я пышное природы послушанье», – не знаю, что бы сказал Пушкин, но отцу Михаилу такой вариант пришелся по душе.

– Поехали – посмотрим на то, как человек смиряется, – говорит. – Заодно и друзей навестим.

Потом, помолчав, прибавил:

– Мне кажется, можно сказать и так: «О, лес! Научи меня воскреснуть без страха!» Чтоб не стыдно было перед Христом. Ну, не совсем чтобы позорно, я имею в виду.

Дом милосердия имени С.И. Бирюкова

По мнению священника, само присутствие Дома милосердия, о котором заботится община Ильинского храма, – великая милость Христова.

Заботясь о наших старичках и старушках, мы хоть немного учимся быть людьми. Вновь и вновь убеждаюсь: это не мы им нужны, а они нам

– Видишь ли, в чем дело: заботясь о наших старичках и старушках, мы хоть немного учимся быть людьми. Вновь и вновь убеждаюсь: это не мы им нужны, а они нам. Без них мы, боюсь, забудем о том, что людьми-то нас делает забота об окружающих. Замкнемся в своих повседневных заботах, а на Небо и не посмотрим – какие же мы люди тогда? Поехали, говорю, на людей похожими становиться. Заодно и с «новеньким» познакомлю. Но сначала о «стареньких»: отошел ко Господу наш дорогой пастух Василий. Помолись, пожалуйста, о его упокоении. Светлый человек!

Директор Дома милосердия Татьяна Владимировна Чехова, иерей Михаил Розин и Владимир Андреевич Несмелов

Татьяна Владимировна Чехова, директор Дома милосердия, встречает как родных. Рассказывает о заботах и радостях. Этих забот хватает, но говорит о них директор не так, как часто бывает – без паники и надрыва. Да, трудности, и большие, есть, но Господь не оставляет – посылает добрых людей. Что хотелось бы сделать в ближайшее время? О, много чего – от приобретения в собственность всего здания для Дома милосердия до оборудования небольшого курятника-утятника-индюшатника в заброшенном домике напротив. Там раньше сельская школа была, сейчас «оптимизирована», разрушается. Вот если бы восстановить хоть немножко, то под птичник бы вполне можно приспособить. Ну, или овчарню. Раньше школа – теперь пусть птицы с овцами учатся, так получается. А если удастся приобрести все здание для Дома милосердия, то первым делом будет оборудована молитвенная комната – сейчас просто негде, вот беда. Ну, даст Бог, справимся. Повторяю: нет обреченности и паники. Трудности есть, а паники нет.

Отец Михаил мечтает об обустройстве здесь подсобного хозяйства:

– Как было бы здорово, согласитесь! Свои продукты были бы – они ж вкуснее, по себе знаю. Да и если силы есть у кого, то дедушки и бабушки могли бы хоть немного потрудиться. Не все же перед телевизором сидеть, правда?

Зная работоспособность священника и его умение организовать людей, ничуть не сомневаюсь, что рано или поздно он своего добьется. Татьяна Владимировна возражает:

– Отец Михаил, на своих девчонок я дополнительную работу не могу взвалить, они и так за день выматываются. Бабушки-дедушки много не наработают – кто будет трудиться на хозяйстве?

Священник значительно так смотрит на меня и говорит, что, кажется, знает пару-тройку непрофессионалов-подвижников. А мне что делать – я согласно киваю. Директор:

– А, если так, то можно, конечно.

Похоже, вопрос с трудоустройством на следующий сезон решился – не все ж статейки писать.

Владимир Андреевич Несмелов

Владимир Андреевич Несмелов – из «новеньких». Родился в этих местах, в Мантурово, закончил школу, пошел на работу, потом призвали в армию. Служил на Украине, а затем, говорит, уже после службы поехал навестить ребят-сослуживцев, и так навестил, что влюбился там в одну дивчину, да так, что полюбил, а потом логичным образом и вовсе женился. Жили не тужили в Кременном, это сейчас ЛНР. Работа на шахте, любимая жена, дети, внуки, свой домик. А потом грянула «перестройка» и все прилагающееся – «Русские, геть!», нацизм, запрет говорить на родном языке, унижения. Затем война. Супруга скончалась, не выдержав того, что происходит, дети и внуки разъехались. Несмотря на бодрое начало разговора, иногда даже со смехом, Владимир Андреевич расплакался. Спохватился:

– Не по-шахтерски как-то, уж извините, мужики. То есть, простите, батюшка, и ты, этот самый.

В Доме милосердия

С сыном не общаются:

– Каково мне, отцу, слышать, что я – оккупант, мразь и захватчик?! Сначала я опешил, говорю: «Сын, что с тобой случилось?» А он мне такое выдает – что тут сделаешь, скажи? «Ты, – говорю, – из двух частей состоишь – из меня и мамкиной. Мы с мамой любили друг друга, так неужели ты…Твои братья и сестры двоюродные на Волге живут – тоже все гады?» Ох. Какое уж тут общение. Так и вспомнишь Тараса Бульбу, Остапа и Андрия. О внуках мне иногда сестра рассказывает, когда удается дозвониться.

Несмотря на свои 86 лет, Владимир Андреевич предпочитает что-то делать.

Я сначала думал, что дом престарелых – это голодуха, вонища, грязь. А тут тебе улыбаются, уважают, заботятся. В моем возрасте уважение высоко ценится

– Тупеть перед «ящиком» не желаю – желаю трудиться! Мало ли, что девятый десяток размениваю – тут дел невпроворот. Вон, продукты разгрузить, там что-то подправить или просто подмести – так за милу душу. Я дядька сильный. Почему здесь оказался? Так это Бог так устроил, и правильно сделал – а что Бог может сделать неправильно, а? Я от этой войны уехал – зачем мне смотреть на нее, порох этот вонючий нюхать, вспоминать, как жили с женой счастливо, когда это счастье – раз, и разрушено? Ну, двинул на Волгу, под Кострому, где родился. У братовьев жить не буду – у них своя жизнь. Зачем я у них на шее сидеть буду? Не, они, конечно, пустят, но мне поперек сердца все это. Лучше уж сам по себе. Не люблю быть в тягость – всю жизнь на свои жил, своим горбом все добывал. И Бог взял, и чудо сделал, это у Него обычное дело, похоже: привел меня сюда. Я сначала думал, дом престарелых, все такое – голодуха, вонища, грязь. А тут тебе улыбаются и, понимаешь, уважают, заботятся. В моем возрасте уважение высоко ценится, поверь. Человеком себя чувствуешь. И погрустят с тобой, и посмеются. Конфеты будете? Будете, я говорю. И чтоб без возражений. Слушай, а что ты все меня выспрашиваешь, ты не из ментовки? Точно? А то я к ним так себе. Хотя к журналистам я тоже не очень. Ладно, шучу. Бери конфеты, говорю. Сына жалко. Вроде живой, а вроде как и потерял. Страшная вещь – война. Ну, Бог умеет творить чудеса. Посмотрим.

«Сынок, поверь: жить со злым сердцем страшно»

Сидим с отцом Михаилом, слушаем этот рассказ, жуем конфеты, то молчим, то смеемся, то грустим. Священник на обратном пути уже долго молчал за рулем, потом встрепенулся и говорит:

– Слушай, это ж, получается, исполнение нашей просьбы Богородице об умягчении злых сердец. Помнишь: «Умягчи наша зля сердца, Богородице, и напасти ненавидящих нас угаси…Стрел же наших, Тя терзающих, ужасаемся…Не даждь нам, Мати благосердая, в жестосердии нашем и от жестосердия ближних погибнути» – помнишь? Это же прямой ответ на наши просьбы: вот тебе возможность попытаться победить собственное жестокосердие. Просил – на, получи. Дай нам Господь использовать эту возможность себе во благо. И другим во благо тоже. Слава Богу за стариков! А насчет скотного двора подумай.

Мне было много о чем подумать, признаюсь. Осенний лес над Волгой дает много поводов для размышления.