Последние годы жизни и правления императора Алексея Комнина

Сайт «Православие.Ru» продолжает публикацию фрагментов книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской».

Слева император Алексей I Комнин, по центру – великий примикирий Иоанн как монах, справа он же как военный. Фреска монастыря Пантократор, Афон

Предыдущие фрагменты:

• Первый крестовый поход и империя ромеев
• Алексей Комнин до восшествия на престол и первые годы его правления
• Правление императора Никифора Вотаниата
• Царствование Императора ромеев Михаила VII
• Император Роман Диоген и катастрофа при Манцикерте

В конце 1108 года Алексей Комнин возвратился в столицу. Ему предстояло привести в порядок возвращенные в состав империи приморские земли между Смирной и Атталией, обезлюдевшие и разоренные, откуда бежала большая часть их прежних православных жителей, занятых ранее земледелием, ловлей рыбы в Эгейском и Средиземном море и морскими перевозками. Ответственность за восстановление нормальной жизни на опустошенной войной территории император возложил на бывшего дуку Кипра Евмафия Филокала, назначенного стратигом Атталии, включавшей область прежней Кивирреотской фемы. Свою резиденцию Евмафий перенес из Абидоса в Адрамиттий, обезлюдевший после захвата его Чахом. Стратиг позаботился о заселении города ромеями, возвращавшимися на родное пепелище, либо переселенцами из областей, оставшихся под сельджуками, и изыскал средства для того, чтобы заново отстроить его.

Ближайшей к Атталии сельджукской крепостью была Лампи, оттуда исходила угроза нападений. Поэтому, как об этом сообщает Анна Комнина,

Евмафий «выделил отряд своего войска и отправил его против них. Воины приблизились к туркам, завязали жестокий бой и сразу же одержали победу. Они зверски обошлись с турками и даже бросали новорожденных детей в котлы с кипящей водой. Многих врагов они убили, многих взяли в плен и с ликованием отправились назад к Евмафию. Оставшиеся в живых облачились во все черное… и стали бродить по территории, подвластной туркам; скорбно стеная, они рассказывали о несчастьях, выпавших на их долю, одеждами вызывали к себе всеобщее сострадание и побуждали турок выступить на их защиту»^[1].

Новым успехом Евмафия стало взятие Филадельфии.

Реакцией на изменение баланса между противостоящими силами стало сопровождавшееся убийствами мирных жителей и грабежами нападение эмира Каппадокии Асана на подчиненную Евмафию область. Своей целью эмир объявил отторжение у империи приморских городов Смирны, Пергама и Нимфея, но находившемуся в подчинении Евмафия воинскому контингенту удалось отстоять эти города. В 1111 году султан Мухаммед из своей столицы Коньи (Икония) обратился с воззванием к единоверцам, призывая их к войне с «неверными». Начались столкновения, в ходе которых ромеи дали отпор агрессии, и в 1112 году между автократором Алексеем и султаном, которому одни эмиры сельджуков подчинялись реально, другие же только номинально и этикетно, действуя на свой страх и риск, был заключен мирный договор с признанием сложившихся на тот момент границ между империей и султанатом.

Успеху ромейского войска способствовала поддержка большей части местного населения, которое оставалось православным и грекоязычным

В 1113 году сельджуки возобновили набеги на азиатские города и селения ромеев, в ходе рейдов они добирались до Бруссы, Пергама, Адрамития и даже до Никеи, но при этом цели их были чисто грабительские, а не завоевательные, для осуществления которых они не располагали достаточными ресурсами. Война на восточной границе империи возобновилась в 1115 году. Наступление вела ромейская армия во главе с императором, которому, правда, постигшая его тяжелая болезнь мешала лично командовать всеми боевыми операциями, но под рукой у него были опытные и талантливые военачальники – Евстафий Камица, Михаил Стиппиот и Варда Вурца, и они успешно справлялись со своими задачами, блестяще владея оперативным искусством. Главным театром войны стала Фригия, где сельджуки потерпели поражения в битвах при Филомилии, Поливоте и Ампуке. Успеху ромейского войска способствовала поддержка большей части местного населения, которое оставалось православным и грекоязычным и видело в ромейских воинах своих освободителей. Война закончилась мирным договором с правившим тогда в Румском султанате Малик-шахом, по которому он обязался «очистить область Дорилея, где прежде было гнездо их власти, и ограничиться Иконием»^[2].

В конце царствования Алексея граница имперских владений в Азии проходила южнее Понта (Черного моря) до Закавказья, так что ромеи вновь владели такими городами, как Трапезунд, Амис, Синопа, Амастрида, Ираклий. Посреди Малоазийского полуострова эта граница поворачивала на юг, оставляя с ее внутренней, имперской стороны Анкиру, на юге полуострова граница оставляла вне империи столицу султаната Конью, а также Атталию, Хоны, упираясь в Эгейское побережье южнее Эфеса. Острова Кипр, Крит, Родос и весь Архипелаг остались у ромеев. Империи принадлежало южное побережье Тавриды с Херсонесом, Феодосией и Пантикапеей – Керчью. Северная граница с владениями христианских государей на Балканах шла по Дунаю близ Браничева, оставшегося в лоне империи, и Белграда, ею утраченного, как потеряны были и другие сербские земли – Босна, Рашка, Зета, которую ромеи, со свойственным им пристрастием к архаичным этнонимам и топонимам, называли Далмацией. Но в портовых городах на Адриатике Которе и Рагузе (Дубровнике) сохранилось имперское присутствие.

Алексею Комнину удалось вернуть в состав империи не все, но большую часть земель, утраченных после смерти Василия Болгаробойцы.

«После непрерывной борьбы, длившейся почти четыре десятилетия, Алексей Комнин в значительной мере восстановил могущество Византийской империи. Каждый этап этой борьбы свидетельствует о величии Алексея как государственного деятеля и его несравненном дипломатическом искусстве. Против Робера Гвискара он смог выставить Венецию, против Чахи – его соперников-эмиров; печенегов он одолел с помощью куманов, против турок использовал крестоносцев, а против крестоносцев – турок. Но наряду с этим искусным манипулированием иноземными силами он также применял во все большем масштабе и собственные войска. Можно видеть, как от одной войны к другой растут вооруженные силы византийского государства. Во время войны с Робером Гвискаром у Византии не существовало военно-морских сил, однако уже во время войны с Чахой и особенно с Боэмундом византийский флот оказывал эффективную помощь. Поражения первых лет сменились победоносными походами против куманов и сельджуков»^[3].

Царство ромеев в правление Алексея восстановило статус великой державы

Царство ромеев в правление Алексея восстановило статус великой державы, могущество которой превосходило все другие европейские государства, включая и самочинную Римскую империю германской нации, представлявшую собой в начале XII века феодальный конгломерат княжеств, связанных с имперским центром слабо ощутимыми узами ненадежной вассальной верности. Угроза с Запада заключалась, однако, в том, что в совокупности своей Запад, в котором реальным центром притяжения и власти, далеко выходившей за пределы церковной сферы, был папский престол, превосходил империю Нового Рима и демографически, и экономически, и по своей военной мощи, которую, как это обнаружил Первый крестовый поход, ему удавалось, хотя и не без проблем и срывов, консолидировать. Бесспорным оставалось, однако, культурное, цивилизационное превосходство православного Востока над католическим Западом, в глазах ромеев, не чуждых фанаберии и высокомерия, все еще варварским и полудиким.

Залогом укрепления военной мощи империи было умножение расходов на содержание войска, для чего требовалось наведение порядка в фискальной службе, принятие мер, направленных против того, чтобы деньги, взимаемые в казну, не оседали в карманах сборщиков налогов и начальствующих над ними чиновников. Для этого понадобилось ужесточить наказания за казнокрадство.

Длительное в сравнении с предыдущими царствованиями правление Алексея Комнина обеспечено было тем, что в государстве, основные законы которого не предусматривали передачу верховной власти по наследству, он фактически заложил основы династического правления, для чего понадобилось породниться или актуализировать сложившиеся ранее родственные связи с самыми влиятельными родами империи: Дуками, Вриенниями, Далассинами, Палеологами. Залогом укоренения династического принципа на будущие времена стала передача престола старшему сыну Иоанну, но осуществление ее столкнулось с препятствиями в самом царствующем доме, в семье императора.

«При воцарении Алексея была сильна тенденция соединить новую династию с фамилией Дук, в этих видах… порфирородный Константин Дука обручен был с Анной Комниной, которая с юных лет… считалась будущей византийской императрицей… Когда не стало в живых обрученного с нею Константина… цесаревна Анна, хотя и вышла замуж за представителя аристократического рода Вриенниев, цесаря Никифора… не могла… оставить честолюбивых планов на царскую корону. Ирина и Анна выдвинули проект передачи наследства на царскую власть в линию Анны Комниной и Никифора Вриенния»^[4].

В начале 1118 года Алексей, присутствуя на скачках на столичном ипподроме, подвергся мучительному припадку подагры, и его на руках отнесли в Большой дворец, а оттуда в Манганы – в расположенную там на берегу моря загородную резиденцию. Страдания императора навели и его самого, и окруживших его одр близких, царедворцев и врачей на мысль о неизбежном приближении его отшествия.

Описаниием предсмертных мук отца завершается «Алексиада»:

«Когда… внутренности у самодержца распухли и выдались вперед, ноги отекли и лихорадка охватила тело, некоторые из врачей… решили прибегнуть к прижиганию. Однако все лечение было бесполезным и никчемным… Десны Алексея воспалились, горло раздулось, язык распух. Поэтому пищевод, по которому должна была проходить пища, сузился, его края сомкнулись, и над нами навис ужас оказаться свидетелями голодной смерти императора… Все говорило о близкой гибели… Видя самодержца в таком состоянии, императрица терзалась душой и мучилась сердцем, но напрягала волю и стойко переносила бедствия… Когда у самодержца наступил последний обморок… она… рыдала, била себя в грудь, оплакивала свалившиеся на нее несчастья, хотела тут же лишить себя жизни, но не могла этого сделать. Император, хотя и находился при смерти, и страдания одолевали его, был как бы сильнее смерти… “Что ты, – сказал он, – изводишь себя горем по поводу моей кончины, зачем ты заставляешь меня заранее переживать грозящую мне смерть? Почему ты не подумаешь о себе и об ожидающих тебя бедствиях, вместо того чтобы погружаться в море печали, нахлынувшее на тебя?” Вот что он сказал императрице и еще более разбередил ее рану. Я со своей стороны делала все, что можно, и, клянусь всеведущим Богом перед лицом своих еще здравствующих друзей и будущих читателей моего сочинения, что ничем тогда не отличалась от помешанных, целиком отдавшись своему страданию. Я забросила тогда и философию, и науку: то я ухаживала за отцом – наблюдала за биением пульса и прислушивалась к его дыханию, то занималась матерью, в которую старалась вдохнуть силы… Когда же я опять коснулась его кисти и поняла, что последние силы покидают Алексея и пульс исчез, я склонила голову, в бессилии и изнеможении устремила свой взор на землю, не произнося ни слова, закрыла глаза руками и, отступив назад, зарыдала. Императрица поняла, что это означает, и в полном отчаянии огласила весь дворец жалобным криком»^[5].

Знаменитый византолог Ш. Диль, видимо, справедливо находит, что Анна, подробно описывая агонию монарха, умолчала о важных событиях, происходивших у одра ее отца, потому что и сама была причастна к ним^[6]. Дело в том, что у одра умирающего василевса предпринята была еще одна – и безнадежная – попытка обеспечить переход верховной власти не к старшему из сыновей Алексея – не любимому матерью и сестрой Иоанну, – но к мужу Анны Никифору Вриеннию, к чему стремился на деле не сам он, но его честолюбивая супруга Анна. В ее сочинении содержится лишь отдаленный намек на происходившее тогда – неявно выраженный укор брату за его торопливость в принятии мер, направленных на обеспечение своего восшествия на отцовский престол:

«Тем временем наследник престола уже тайно явился в предназначенную для него комнату… он поторопился с выступлением и поспешил в Большой дворец. В это время город… пришел в волнение… Императрица же сказала сквозь рыдания: “Пусть провалится все – диадема, империя, власть, владычество, троны, господство; начнем скорбный плач”. И я, забыв обо всем на свете, зарыдала вместе с ней»^[7].

О неудачной для Анны и ее матери Ирины интриге, разыгравшейся у одра умирающего императора, самый полный и достоверный рассказ содержится в «Истории» Никиты Хониата, который свидетелем ее быть не мог, потому что и жил, и писал позже, на рубеже XII и XIII столетий, но опирался на надежные источники, отражающие сведения, полученные от царедворцев времен Алексея Комнина:

«Царь и отец Алексей больше всех детей любил Иоанна и… решившись оставить его наследником царства, дал ему право носить пурпуровые сапоги и дозволил, чтобы его провозглашали царем. Напротив, мать и царица Ирина, отдав всю свою любовь дочери Анне, непрестанно клеветала на Иоанна пред своим мужем Алексеем, называла его человеком безрассудным, изнеженным, легкомысленным и явно глупым, и… заботилась о том, чтобы царь переменил свое о нем решение… Алексей… иногда… показывал вид, будто совсем не обращает внимания на ее слова, иногда уверял, что он подумает о ее словах и не пренебрежет ее просьбою, а однажды не мог сдержать себя и сказал нечто в таком роде: “…Меня сочли бы за сумасшедшего, если бы я… при назначении наследника отверг своего родного сына и принял к себе Македонянина”, – так он называл Вриенния, по его происхождению из Орестии… Впрочем, и после таких слов, сказанных с твердостию, Алексей… успокаивал свою жену притворным уверением, что он о ее словах размышляет. Это был человек как нельзя более скрытный, крайнюю осторожность всегда считал делом мудрым и обыкновенно не любил рассказывать о том, что хотел делать. Когда же настал конец его жизни… сын его Иоанн, видя, что отец приближается к смерти, и зная, что мать ненавидит его и заботится о предоставлении царства сестре… тайно от матери входит в спальню к отцу и, припав к нему, как бы для того, чтобы оплакать его, тихонько снимает с его руки перстень с изображением печати… Вслед за тем Иоанн тотчас же собрал своих соучастников и, рассказав им о случившемся, поспешно отправился верхом в сопровождении оруженосцев к большому дворцу, причем как в самом Манганском монастыре, так равно и по городским улицам приверженная к нему толпа и жители города, собравшиеся по слуху об этом событии, приветствовали его царем-самодержцем. Царица Ирина, мать Иоанна, испугавшись этих происшествий, послав за сыном, звала его к себе и убеждала удержаться от его предприятия… Когда же увидела, что и тут расчеты ее не удаются, – приходит к мужу, распростертому на одре… повергается на его тело и, проливая слезы… громко жалуется на сына за то, что он еще при жизни отца, затеяв заговор, похищает царство. Но муж ничего не ответил на ее слова… помышляя о наступающей кончине и обращая взоры к ангелам – посмертным душеводителям. Когда же царица стала сильнее настаивать… Алексей принужденно улыбнулся и поднял руки к небу. Это он сделал, вероятно, от радости, которую испытал, узнав о случившемся, и желая возблагодарить за то Бога… или наконец чрез это он испрашивал у Бога прощения в своих согрешениях. Но жена… с глубоким вздохом сказала: “Муж! ты и при жизни отличался всевозможным коварством, любя говорить не то, что думал, и теперь, расставаясь с жизнью, не изменяешь тому, что любил прежде”»^[8].

Алексей Комнин скончался 15 августа 1118 года после 37 лет правления

Алексей Комнин скончался 15 августа 1118 года после 37 лет правления. Останки покойного императора были погребены на другой день после его кончины не в царской усыпальнице в храме 12-ти апостолов, а в монастыре Спаса Филантропа, поблизости от Манганского дворца, в котором он преставился. Из осторожности наследник престола не присутствовал при отпевании отца, оставшись в окружении своих сторонников в Большом Дворце.