Первый крестовый поход и империя ромеев

Сайт «Православие.Ru» продолжает публикацию фрагментов книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской».

Предыдущие фрагменты:

• Алексей Комнин до восшествия на престол и первые годы его правления
• Правление императора Никифора Вотаниата
• Царствование Императора ромеев Михаила VII
• Император Роман Диоген и катастрофа при Манцикерте
• Правление Императора ромеев Константина Дуки

«Папа Урбан II на площади Клермона проповедует первый крестовый поход», картина Франческо Айеца (1835)

До разгрома печенежской орды и устранения Чака-бея самую большую опасность для существования православной империи ромеев представляли сельджуки.

В начале зимы 1091 г. Император Алексей, несмотря на разрыв церковного общения с католическим Западом, предпринял отчаянный шаг, обратившись к западным государям с посланием, в котором просил их о помощи в противостоянии иноверцам:

«Святейшая империя христиан греческих сильно утесняется печенегами и турками: они грабят ее ежедневно и отнимают ее области. Убийства и поругания христиан, ужасы, которые при этом свершаются, неисчислимы и так страшны для слуха, что способны возмутить самый воздух. Турки подвергают обрезанию детей и юношей христианских, насилуют жен и дев христианских на глазах у их матерей, которых они при этом заставляют петь гнусные и развратные песни. Над отроками и юношами, над рабами и благородными, над клириками и монахами, над самими епископами они совершают мерзкие гнусности содомского греха. Почти вся земля от Иерусалима до Греции и вся Греция с верхними [азиатскими] областями, главные острова, как Хиос и Митилина [Лесбос], и другие острова и страны, не исключая Фракии, подверглись их нашествию. Остается один Константинополь, но они угрожают в скором времени и его отнять у нас, если не подоспеет быстрая помощь верных христиан латинских… Я сам, облеченный саном Императора, не вижу никакого исхода, не нахожу никакого спасения: я принужден бегать перед лицом турок и печенегов, оставаясь в одном городе, пока их приближение не заставит меня искать убежища в другом. Итак, именем Бога и всех христианских провозвестников, умоляем вас, воины Христа, кто бы вы ни были, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властью латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам. Для вас должна быть так же дорога та святыня, которая украшает город Константина, как она дорога для нас. Если, сверх ожидания, вас не одушевляет мысль об этих христианских сокровищах, то я напоминаю вам о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые накоплены в столице нашей. Сокровища одних церквей константинопольских, в серебре, золоте, жемчуге и драгоценных камнях, в шелковых тканях, могут быть достаточны для украшения всех церквей мира… Итак, действуйте, пока имеете время, дабы христианское царство и, что еще важнее, – Гроб Господень не были для вас потеряны, дабы вы могли получить не осуждение, но вечную награду на небеси»^[1].

Император Алексей предпринял отчаянный шаг, обратившись к западным государям с посланием, в котором просил их о помощи

Возможно, что реакцией на этот вопль Императора стало событие, произошедшее в октябре 1095 г., когда на Синоде во французском Клермоне Папа Урбан II призвал христиан Запада, способных носить и употреблять оружие, к походу на Восток, чтобы отвоевать у «неверных» Гроб Господень и Святой Иерусалим. Участникам похода Папа обещал отпущение всех грехов, и заодно с небесными благами – земные сокровиша, которые им предстояло отнять у неверных вместе со святынями. Текст речи понтифика не сохранился, и его содержание известно из имеющихся разных его изложений, весьма сильно различающихся. Но между посланием Императора Алексия и ставшим историческим Синодом в Клермоне – слишком заметная хронологическая дистанция, чтобы считать связь между ними бесспорной. Как бы то ни было, Папа Урбан положил начало целой эпохе в истории христианского Запада, мусульманского Востока и православной империи ромеев. Это была эпоха крестовых походов. Их участников назвали крестоносцами, потому что они носили плащи с нашитыми на них крестами из белой ткани.

Собор в Клермоне. Миниатюра Жана Коломба из книги Себастьена Мамро «Походы французов в Утремер» (1474)

К походу за освобождение святынь Иерусалима из плена у неверных вслед за Папой призывали религиозные энтузиасты, и самым знаменитым из них был Петр Пустынник, подвизавшийся на севере Франции, в Амьене. Сподвижником Петра, позже отделившимся от него, был Готшальк. Еще один знаменитый проповедник крестового похода – Вальтер – принадлежал к рыцарскому сословию, но его прозвище «Голяк» красноречиво говорит о его имущественном статусе. В Ⅰ крестовый поход на Восток отправились по преимуществу простолюдины, и среди них и вовсе нищий люд, жаждавший грабежей криминальный элемент, но также и рыцари, по преимуществу бедные, вроде Вальтера Голяка: одни – из пылкого либо фанатичного благочестия, другие – из жажды приключений или обогащения. В основном это были немцы и французы, и еще горсть итальянцев.

Крестовый поход бедняков. Миниатюра Жана Коломба из книги Себастьена Мамро «Походы французов в Утремер» (1474)

Когда до автократора Алексея дошла весть об обращенных к западным христианам – латинянам, или, по-другому, франкам и кельтам, как их называли ромеи, – призывам отправиться в поход на Восток, он не только не обрадовался, но, скорее, был крайне озабочен происшедшим, потому что положение дел в империи и вокруг нее существенным образом переменилось после его отчаянной мольбы, с которой он воззвал к западным государям в момент смертельной опасности для самого существования империи: набеги печенегов закончились гибелью их орды, а атаки сельджуков были отбиты, и уже начиналась своего рода реконкиста в Малой Азии, где удалось возвратить ряд захваченных ранее сельджуками городов. Румийский султанат утратил прежнее единство, начал распадаться на самостоятельные и враждовавшие между собой эмираты, так что Императору удавалось заключать союзы с некоторыми из них, подкупая их правителей, натравливая одних эмиров на других. По образной характеристике византолога Дж. Норвича, «когда Алексей Комнин услышал о том, что произошло в Клермоне, он побледнел от ужаса»^[2].

Ватаги крестоносцев под водительством Петра Пустынника, Вальтера Голяка и Готшалька, который вначале находился рядом с Петром, а потом во главе отряда, состоявшего из франков и швабов, отделился от него, насчитывавшие в совокупности до 200 тысяч участников, двинулись в поход весной 1096 г.

«Проходя Германией, эти толпы нападали на сельских жителей, производили грабеж и… не хотели соблюдать приказаний своих… вождей. В прирейнских городах Трире, Майнце, Шпейере и Вормсе толпы крестоносцев напали на евреев, многих перебили и разграбили их имущество»^[3].

Крестовые походы 1096—1099 и 1189—1191 гг. (рисунок из статьи «Крестовые походы» из «Военной энциклопедии Сытина»; 1913 год)

В пути крестоносцы страдали от голода и потому считали себя вправе отнимать провизию у местных жителей, если те, конечно, не желали присоединиться к ним и очертя голову двинуться на отвоевание святынь у неверных. В Чехии малочисленный отряд крестоносцев во главе с графом Эмиконом Лейнингеном был перебит по приказу князя Брячислава. Готшальк решил отомстить за своих собратьев, но на границе с Венгрией он сам и почти все его люди пали от мечей короля Коломана.

Наученные горьким опытом Готшалька, толпы Петра и Вальтера прошли через Венгрию на Балканы, не учиняя мародерства. Но по пути чрез Болгарию, в ту пору входившую в состав империи, крестоносцы возобновили грабежи и бесчинства всякого рода, включая изнасилования женщин и убийства мужчин, оказывавших им сопротивление. 1 августа 1096 г. крестоносцы подошли к стенам Константинополя. И, как пишет неизвестный по имени западный хронист, крестоносцы

«вели себя худо, ибо разрушали и поджигали дворцы в предместьях, растаскивали свинец, которым были покрыты церкви, и продавали его грекам. Вследствие этого Император разгневался и велел перевезти их через пролив. После переправы они не переставали совершать всевозможные дурные дела, поджигая и опустошая церкви»^[4].

Император Алексей не терял надежды на возвращение Иерусалима в состав своего государства, но он

«считал это делом имперского войска, а не всего христианства. И когда уже наконец на восточном горизонте забрезжила реальная возможность вернуть утраченную ранее территорию… империю заполонили тысячи недисциплинированных западных разбойничьих орд… Ему же нужны были наемники, а не крестоносцы»^[5].

Поэтому он приказал срочно переправить разнузданных пришельцев через Босфор, но и «после переправы они не переставали совершать всевозможные дурные дела, поджигая и опустошая церкви»^[6]. На азиатском берегу турки перебили незваных гостей, немногие уцелевшие были возвращены в столицу империи на кораблях, предоставленных для их спасения Императором Алексеем.

Провал первой волны крестового похода не стал его финалом. В конце 1096 г. из стран католического Запада отправились в Константинополь князья со своими отрядами, малочисленными в сравнении с толпами, которые вели за собой Петр Пустынник и Вальтер Голяк, но состоявшими из профессиональных воинов – рыцарей. Самыми знатными среди них были герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский со своим братом Балдуином, сын Вильгельма Завоевателя Робер Нормандский, брат короля западных франков Гуго Вермандуа, граф Тулузы и герцог Нарбонны Раймунд и, наконец, давний противник Императора Алексея – сын Робера Гвискара Боэмунд, носивший тогда титул герцога Тарентского. Встретившись с ними, Василевс потребовал от них вассальной присяги, согласно привычным для них феодальным западным кутюмам, которые не практиковались в его империи. Правда, в отличие от западных обычаев, сам он не связывал себя взаимной клятвой и обязательствами по отношению к вассалам, которые в подобных случаях брал на себя сюзерен на Западе. Алексей Комнин настаивал также на том, чтобы предводители крестоносцев передали ему все завоеванные ими города. Со своей стороны, он пообещал снабжать крестоносцев провизией и оказывать им помощь оружием. В результате трудных переговоров все князья, кроме Раймунда Тулузского, принесли вассальную присягу Императору. Клятву верности ему как своему сюзерену дал и его прежний противник Боэмунд.

Отбытие крестоносцев в Святую землю (миниатюра, XIII век)

Дикие на глаз и вкус цивилизованных ромеев нравы и обычаи латинян, в особенности те, что связаны с богослужением, внушали жителям имперской столицы удивление и ужас – чувства, которые позже выразила в биографии своего отца Анна Комнина:

«Представление о священнослужителях, – писала она, – у нас совсем иное, чем у латинян. Мы руководствуемся канонами, законами и евангельской догмой: ‟не прикасайся, не кричи, не дотрагивайся, ибо ты священнослужитель”. Но варвар-латинянин совершает службу, держа щит в левой руке и потрясая копьем в правой, он причащает Телу и Крови Господней, взирая на убийство, и сам становится ‟мужем крови”, как в псалме Давида. Таковы эти варвары, одинаково преданные и Богу и войне»^[7].

Византолог Шарль Диль, рассказывая об общении Императора с неудобными гостями, писал:

«С утра эти нескромные посетители заполняли дворец, нимало не заботясь об этикете, надоедали Императору нескончаемыми речами, без всякого предуведомления входя к нему со своей свитой, фамильярно заводя с ним беседы и даже не давая ему времени позавтракать, а вечером сопровождая его до самых дверей его спальни, чтобы попросить у него денег, милости, совета, а то так просто, чтобы поболтать еще немного. Придворные были возмущены таким неуважением к этикету. Но благодушный Царь Алексей, притом знавший раздражительный нрав своих гостей, смотрел сквозь пальцы на все их выходки, думая, прежде всего, о том, чтобы избежать столкновения. Поэтому порой можно было наблюдать довольно странные сцены. Один раз во время торжественной аудиенции в присутствии всего собравшегося двора какой-то барон-латинянин пошел и нахально уселся на самый трон Василевса»^[8].

Переправившись на предоставленных Императором судах через Босфор в Азию, крестоносцы в июне 1097 г. взяли Никею, передав ее Императору, который отправил туда команду, составившую крепостной гарнизон. Вслед за крестоносцами в Азию направилось войско ромеев, отвоевавших у сельджуков Смирну, Эфес, Сарды, Лаодикию и еще несколько городов древней Лидии и Фригии. На встрече крестоносцев с Василевсом, состоявшейся в городе Пелекане, они вновь дали ему клятву вассальной верности. Оттуда они двигались, в сопровождении ромейского войска, по дороге через Иконию, Кесарию Каппадокийскую и Германикию – на Антиохию. Двое военачальников – племянник Боэмунда Тарентского Танкред и брат Готфрида Бульонского Балдуин – самовольно отклонились от намеченного маршрута, свернув в сторону Киликии. Захватив там несколько городов, они не передали их, как было ранее условлено, Императору. Из Киликии Балдуин повел своих рыцарей в Месопотамию, овладел там Эдессой и сделал ее столицей основанного им княжества.

Осада крестоносцами Антиохии. Миниатюра Жана Коломба из книги Себастьена Мамро «Походы французов в Утремер» (1474)

Главные силы крестоносцев и ромеев продолжили поход в сторону Сирии и, наконец, подошли к стенам Антиохии. Началась осада, и затем – штурм города, которым христианское войско овладело 3 июня 1098 г. Но этот успех посеял вражду между Раймундом Тулузским и Боэмундом Тарентским из-за обладания взятым городом. Преуспел Боэмунд, при этом он не захотел хотя бы только номинально признать верховную власть над завоеванной страной Императора ромеев, в то время как Раймунд, ранее отказавшийся дать клятву вассальной верности Василевсу, на сей раз выступил за передачу Антиохии в состав империи, после чего между ним и Алексеем Комнином сложились добрые отношения, так что дочь Алексея Анна поместила в своей книге, по контрасту с характеристикой Боэмунда, восторженный панегирик Раймунду, которого она называет Исангелом – граф Тулузы, Раймунд носил еще по месту рождения титул графа Сен-Жилля, в приблизительном переводе с французского на греческий у нее получилось Исангел:

«Из всех латинян Император выделил Исангела, которого полюбил за выдающийся ум, за искренность суждений и за чистоту жизни; он знал также, что больше всего Исангел дорожил правдой и не предпочел ей ничто иное. Всеми этими качествами он выделялся среди других латинян, как солнце среди звезд… Самодержец… стал часто приглашать к себе Исангела… он просил его неусыпно помнить о коварстве Боэмунда… Исангел ответил самодержцу: ‟От своих предков Боэмунд, как некое наследство, получил коварство и вероломство, и будет величайшим чудом, если он останется верен своей клятве”»^[9].

Из Антиохии крестоносное войско, уже без Императора и ромейских воинов, без Балдуина, усвоившего себе титул графа Эдесского, и без Боэмунда, назвавшегося князем Антиохийским, двинулось на Иерусалим. 15 июля 1099 г. крестоносцы с боем ворвались в Святой город, где они, по словам западного византолога, правда, не католика,

«перебили все мусульманское население и живьем сожгли в большой синагоге евреев, после чего в храме Гроба Господня вознесли благодарственную молитву, воздевая в молитвенном жесте руки, с которых капала кровь»^[10].

Захват Иерусалима крестоносцами в 1099 г.

Раймунд Тулузский, возглавивший поход из Антиохии на Святую Землю, оказался при дележе добычи обойденным и на этот раз. Правителем Иерусалима и завоеванной Палестины, названной Иерусалимским королевством, стал с титулом «Защитника (advocatus) Святого Гроба» Готфрид Бульонский.

Император Алексей смирился с тем, что Иерусалим не был передан ему крестоносцами, но не стал терпеть подобного же самоуправства в отношении Антиохии. Снарядив флот, он приказал взять с моря в осаду Лаодикию, включенную Боэмундом в состав своего Антиохийского княжества. Вступив в войну с империей ромеев, Боэмунд привлек на свою сторону прибывших морем для участия в войне с неверными пизанцев и генуэзцев, которых убедил в том, что главную опасность для крестоносцев представляют уже не мусульмане, а греки. Так на Ближнем Востоке, вместо прежнего противостояния между двумя враждебными лагерями – христианами и мусульманами, – сложилась иная комбинация из трех сил: крестоносцев, православных ромеев и мусульман, с образованием временных союзов – как латинян с мусульманами, так и ромеев с латинянами либо мусульманами против третьей стороны. Впрочем, и мусульмане, подчинявшиеся разным эмирам, порой враждовали между собой, вступая в союзы с крестоносцами или Императором. Вооруженные столкновения случались и между разноплеменными крестоносцами.

При этом

«сила Боэмунда была в высшей степени серьезна, другие князья сравнительно с ним не имели значения. У Готфрида, князя Иерусалимского, было не более 200 рыцарей и до 2 тысяч малодисциплинированного войска. При такой малочисленности дружины положение ‟Защитника Гроба Господня” было весьма незавидное. Боэмунд понял это и желал распространить свое влияние на Иерусалим. Для этого он отправился в столицу Готфрида, как бы для того, чтобы… поклониться Гробу Господню. Его сопровождает… армия, простиравшаяся до 20 тысяч. Боэмунд оказал такое влияние на дела в Иерусалиме, что Патриархом Иерусалима был выбран архиепископ Пизанский Адальберт, человек, вполне преданный Боэмунду… Адальберт хотел основать на Востоке Святой престол, подобно Римскому, ввести в Иерусалиме духовный абсолютизм и подчинить себе все светские княжества»^[11].

Но, переоценив свое могущество, Боэмунд зарвался. Желая расширить пределы Антиохийского княжества, он, воспользовавшись просьбой о помощи со стороны армянского князя Малатии Гавриила, напал на эмира Сиваса Малика Гази и потерпел сокрушительное поражение в войне с ним. Одни его рыцари были перебиты, другие вместе с ним захвачены в плен и отведены в Неокесарию. Около 4-х лет, с 1101 по 1104, этот преисполненный энергией военачальник томился в плену, пока не был выкуплен одним из армянских князей, после чего Малик Гази переправил его в Тарс, откуда Боэмунд морем добрался до Антиохии.

Не сломленный духом после поражения, он захотел взять реванш. Ему удалось вовлечь в задуманную кампанию большую часть христианских князей и даже нескольких эмиров, и он повел их против эмира Мосула и Алеппо, битва с которым состоялась в 1104-м г. при Харране. Союзные войска под командованием Боэмунда потерпели катастрофическое поражение, после которого крестоносцы вынуждены были перейти от наступательных акций к глухой обороне. Боэмунд обвинил в поражении Императора Алексея, который остался в стороне от противоборства крестоносцев с мусульманами. С тех пор он считал его своим главным врагом. Для продолжения борьбы, теперь уже не только и даже не столько с мусульманами, сколько с Императором Алексеем, он решил отправиться на Запад, чтобы там вербовать новых крестоносцев. Опасаясь за свою безопасность, он выбрал крайне экзотический способ путешествия, о котором известно из «Алексиады»:

«Оставив Антиохию своему племяннику Танкреду… он повсюду распустил слух, что Боэмунд, мол, умер… Когда… слухи уже достаточно распространились, он велел приготовить деревянный гроб… для его перевозки; и вот живой покойник отплыл из Суди – это порт Антиохии – в Рим…. И где только они ни появлялись, варвары рвали на себе волосы и громко рыдали. А тот лежал в гробу, вытянувшись, как мертвец, вдыхая и выдыхая воздух через потайные отверстия. Так было на берегу. Но как только корабль выходил в море, Боэмунду давали еду и ухаживали за ним, а потом снова начинались слезы и шарлатанство. Чтобы от ‟трупа” шел запах, и все думали, что он разлагается, они не то задушили, не то зарезали петуха и подкинули его ‟мертвому”. Уже на четвертый или на пятый день от петуха пошел дух, нестерпимый для всех, кто не потерял обоняния… Больше всех наслаждался этой гадкой выдумкой сам Боэмунд, и я удивляюсь, как его нос мог вынести такую атаку… Из этого случая я поняла, что все племя варваров не знает удержу в своих стремлениях и готово добровольно вытерпеть любые страдания… В первый и единственный раз видела наша земля подобную хитрость варвара… Достигнув Корфу… мнимый мертвец воскрес, покинул гроб, насладился горячим солнцем, вдохнул чистого воздуха и пошел по городу… Он… искал дуку города. Дукой был некий Алексей из фемы Армениака. Явившись к нему, Боэмунд принял надменный вид и высокомерным тоном, как это свойственно варварам, потребовал передать самодержцу следующее: ‟К тебе обращается тот самый сын Роберта, Боэмунд, чье мужество и упорство уже давно познали и ты, и твоя империя. Бог свидетель, ни в каких случаях я не терпел зла, причиненного мне. С тех пор как я через земли ромеев дошел до Антиохии и покорил своим копьем всю Сирию, я пережил много горького из-за тебя и твоего войска; меня манили от надежды к надежде и бросали в тысячи сражений и битв с варварами… Живой, я умер, и мертвый – воскрес, чтобы поколебать подвластную тебе Романию. Если я переправлюсь на другой берег, увижу лонгивардов, латинян и германцев и моих франков, верных сынов Арея, я не перестану заливать потоками крови твои земли и города, пока не водружу свое копье в самой Византии”»^[12].

Эту версию переправы Боэмунда разделяет Иоанн Зонара. В западных источниках она отсутствует.

В течение трех лет Боэмунд, которого Папа Пасхалий и западные монархи встретили как подвижника веры и защитника христиан, проповедовал крестовый поход против «греческих схизматиков».

Боэмунд, которого Папа и западные монархи встретили как защитника христиан, проповедовал крестовый поход против «греческих схизматиков»

Дело дошло до того, что король Франции выдал за него замуж одну свою дочь Констанцу, а другую – за его племянника Танкреда. Под его знамена охотно встали рыцари Франции, Германии, Ломбардии. Генуя, Пиза и Венеция предоставили свои корабли для перевозки набранного войска числом более 30 тысяч на балканский берег Адриатики для войны против «схизматиков». В октябре 1107 г. новые крестоносцы высадились у Авлоны и оттуда двинулись на близлежащий Диррахий, где четверть века назад ромеи сражались с отцом Боэмунда Робертом Гвискаром. В новом сражении с латинянами Алексей Комнин, во всеоружии ожидавший противника, разбил его в прах.

В следующем году окончательно смирившийся с поражением Боэмунд в Деволе подписал с Императором ленный договор, в котором он приносил клятву вассальной верности Василевсу, обещая оказывать ему вооруженную помощь в борьбе с любыми его врагами, когда этого потребует Император. В поощрение смирения былого злого и крайне опасного противника Алексей Комнин не только сохранил за ним в качестве ленного владения Антиохийское княжество, но и великодушно пожаловал ему сан севаста. Правда, племянник Боэмунда Танкред, которому дядя поручил управление Антиохийским княжеством в свое отсутствие, отверг Девольский договор и продолжал править княжеством как суверен, так что Антиохия осталась за пределами империи. Около 1111 г. Боэмунд скончался, точная дата его смерти неизвестна.

Конфликт с Боэмундом и его благоприятное для империи завершение положили конец вовлеченности Алексея Комнина в перипетии крестового похода

Конфликт с Боэмундом и его благоприятное для империи завершение положили конец вовлеченности Алексея Комнина в перипетии крестового похода. Впредь Василевса занимали уже по преимуществу внутренние проблемы и противостояние с сельджуками. Военно-политический курс, выбранный Императором в ходе этого похода, вызывал у современников критику, которая затем в своих основных тезисах повторялась историками разных эпох. На Западе Алексея Комнина, а заодно и «схизматическую» империю, обвиняли в предательстве священной борьбы христиан против неверных, овладевших Гробом Господним, Иерусалимом и Святой Землей.

В ту пору, до злосчастного IV крестового похода, ромеи смотрели на разрыв канонического общения с Западной церковью как на временный эпизод, которых немало случалось в прошлом, и поэтому идея общехристианской солидарности в противостоянии иноверцам, которая с максимально возможной интенсивностью выражена была в адресованном западным государям послании Василевса, составленном зимой 1091 г., не была чужда ни Императору, ни его подданным. Но Император Нового Рима не мог, конечно, главой христианского мира почитать Папу, – даже если бы не было разорвано каноническое общение с ним, он был для него только первым по диптиху епископом, властные полномочия которого не должны были распространяться на государственную и тем более военную сферу. Самочинное учреждение императорского престола на Западе в империи ромеев рассматривалось как узурпация, единственным законным и богопоставленным вождем христианской экумены, считали там, мог быть только Император Нового Рима. К тому же крестоносцы на территории Ромейской империи, да и на землях, утраченных ею, но, как виделось там, по праву Божественному ей принадлежащих, могли быть только гостями, но не хозяевами.

Благодаря своей политической гибкости, готовности к компромиссам Алексей установил по отношению к крестоносцам заимствованную на Западе феодальную модель вассалитета, она была принята большей частью предводителей крестового похода, но плохо соблюдалась ими на деле. Самой яркой иллюстрацией дерзкого и до крайности циничного вероломства со стороны крестоносцев служат злодеяния беспардонного авантюриста Боэмунда, который к тому же первым вступил на путь заключения союзов с эмирами сельджуков против ромеев и даже против своих соперников из числа крестоносных князей. По словам Ф. И. Успенского, Боэмунд

«своим честолюбием поселил антагонизм между Византийской империей и крестоносцами. Он первый ввел в практику тот странный прием, к которому впоследствии прибегали и византийские Императоры: он первый начал заключать дружественные союзы с тем народом, против которого было направлено все крестоносное движение»^[13].

С противоположной латинянам стороны не современники, а ромеи, пережившие кошмар IV крестового похода, и вслед за ними некоторые историки обвиняют Алексея Комнина в том, что со своим воплем о помощи, обращенным к христианскому Западу, он несет долю вины за губительные в конечном счете для православной империи последствия крестовых походов. Но, как уже было сказано, временная дистанция между посланием Императора и речью Папы Урбана II на Синоде в Клермоне не позволяет усматривать бесспорную связь между обращением Алексея и призывом понтифика к походу на Иерусалим. И даже если считать эту связь реальной, то за сто с лишним лет, которые отделяют послание василевса, адресованное на Запад, от взятия Нового Рима крестоносцами и учиненного ими там погрома утекло много воды. Правителей и политиков неразумно обвинять в ответственности за негативные последствия их деяний, наступающие по прошествии многих лет, потому что в историческую игру вступают новые обстоятельства, факторы, события, за которые не могут нести ответственности деятели предшествующей эпохи.

Воспользовавшись приходом крестоносцев, Император Алексей отодвинул границу империи на значительное расстояние от Босфора, Мраморного и Эгейского моря

Между тем, воспользовавшись приходом крестоносцев, вступивших в войну с сельджуками, Император Алексей отодвинул границу империи, утратившей до него почти все владения в Азии, на значительное расстояние от Босфора, Мраморного и Эгейского моря. Румский султанат вынужден был перенести свою столицу из Никеи, возвращенной в лоно империи, в глубину Малой Азии – в Иконий, название которого на языке турок-сельджуков трансформировалось в Конью. Реконкиста ромеев в Малой Азии продолжалась затем уже их собственным войском под командованием доблестного полководца и мудрого политика Алексея.