Катастрофа. Захват Константинополя крестоносцами

Сайт «Православие.Ru» продолжает публикацию фрагментов книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской».

Осада Константинополя крестоносцами (1204). Миниатюра из «Хроники императоров» Давида Обера. 1470-е гг.

Предыдущие фрагменты:

• Правление василевсов Исаака II и Алексея III из династии Ангелов
• Правление последних Комнинов – Алексея II и Андроника
• Империя ромеев от Второго крестового похода до кончины императора Мануила
• Начало правления императора Мануила Комнина и II Крестовый поход
• Правление Императора Иоанна Комнина

С приходом весны 1203 года крестоносцы на венецианских кораблях отправились из гавани Задара в морской поход не в Палестину, а под стены Нового Рима. Годом раньше юный племянник свергнутого василевса Алексей бежал из столицы, в которой он содержался как невольник вместе с ослепленным отцом Исааком II, на Запад к герцогу Швабскому Филиппу, мужу своей сестры Ирины Ангелины. А затем, когда начался крестовый поход, он прибыл в Задар и обратился к предводителям крестоносцев с просьбой помочь ему и его отцу устранить узурпатора Алексея III c захваченного им престола. Те с радостью откликнулись на эту просьбу – у них появился замечательный предлог для захвата Константинополя с его колоссальными в сравнении с западными столицами богатствами, тем более что в благодарность за содействие беглец обещал

«200 000 марок, год содержать их флот, выставить десять тысяч воинов для участия в походе и на свои средства организовать полутысячный гарнизон в одном из городов Палестины»^[1].

В мае 1203 года на острове Корфу был оформлен договор, с энтузиазмом подписанный со стороны крестоносцев.

9 июля 1203 года венецианские суда с «пилигримами» на борту появились на рейде у стен Константинополя. Алексей III, собрав 70 000 воинов, надеялся, что город выдержит осаду. После взятия Галатской башни крестоносцы разбили цепь, запирающую вход в Золотой Рог. 17 июля с моря и с суши начался штурм столицы, из которой на следующий день василевс бежал в Адрианополь, прихватив с собой 10 кентинариев золота; из близких с ним была его дочь. Никита Хониат, летописец горестных событий, писал по этому поводу:

В малодушии, в трусости Алексей III променял благо всех городов, областей и всего народа на свое личное спасение, да и то – сомнительное

«Его не остановило нежное родительское чувство к… детям; его не удержала любовь к жене, его не тронула судьба великого города… но в малодушии, в трусости он променял благо всех городов, областей и всего народа [империи] на свое личное спасение, да и то – сомнительное»^[2].

Справедливости ради можно только заметить, что, ненавидимый горожанами, беглый император по многим причинам не способен был возглавить обреченную на поражение оборону столицу. Штурм продолжался один день и одну ночь. Отчаянно сопротивлялся захватчикам отряд варангов, но силы были неравными, и утром 18 июля город был взят, а 1 августа состоялась коронация 20-летнего ставленника крестоносцев Алексея IV как соправителя своего слепого отца Исаака II, возвращенного врагами православной империи на царский престол.

«Спустя несколько дней, – по словам Никиты Хониата, – прибыли во дворец также военачальники латинян… Поданы были им стулья, и все они сели рядом с царями, слушали, как их называли благодетелями, спасителями, разными другими в таком же роде наименованиями, и с самодовольством принимали все подобные величания… Все, что застал Исаак в царской казне, все, что собрал сам, заключив под арест царицу Евфросинию и всех ее родственников, все начисто, без счета, обеими руками он выпорожнил и перелил в них. Все это, однако, показалось им каплею; потому что нет народа более корыстолюбивого, расточительного и роскошного, как они… Когда не стало у него денег; он пошел за ними в Божии храмы. Началось печальное зрелище. Мало того, что отбивали топорами и повергали на пол святые иконы Христовы, что драгоценные оклады сдирались с них на переливку не с бережью, а как попало; с такою же точно безбоязненностью похищали из церквей честные и священные сосуды, переплавляли их и отдавали неприятельским войскам в виде обыкновенного серебра и золота»^[3].

Малоопытный Алексей IV охотно стал марионеткой в руках инославных чужестранцев

Столица империи осталась под управлением ромейских чиновников; крестоносцы расположились лагерем за городской стеной, но их предводители диктовали свою волю соправителям-василевсам. Слепец Исаак II, похоже, окончательно утратил здравый смысл. Окруженный астрологами и другими шарлатанами, он охотно верил их бредням, а те сулили ему скорое прозрение и обретение власти над всем миром, так что способность к правительственным делам Исаак утратил вконец. Правил, если так можно выразиться, его малоопытный сын Алексей IV, охотно ставший марионеткой инославных чужестранцев. А те скоро обнаружили, что он не в состоянии выплатить обещанную сумму. Алексей тогда обложил новым и обременительно высоким налогом всех горожан, включая и духовенство. Патриарха Иоанна Каматира он подталкивал к сближению с папой, который не оставил надежды навязать «схизматикам» унию. Жители столицы, и ранее не жаловавшие латинян вчуже, наблюдая их теперь на близком расстоянии, возненавидели их, почитая за диких варваров и отъявленных еретиков.

Гнев горожан вылился в нападение на квартал, где проживали поселившиеся в Константинополе выходцы из итальянских городов Амальфи и Пизы. В погроме, вероятно, участвовали и обитатели мусульманского квартала столицы, проявившие особую ретивость в нападении на латинян. А те дали отпор: 19 августа прежде мирные эмигранты-латиняне, ранее отчасти разделявшие неприязнь ромеев к крестоносцам, составив на сей раз с ними вместе одну шайку, отправились грабить имущества сарацинов:

«Это нечестивое скопище незаметно пробралось к молельне сынов Агари… и с оружием в руках разграбило все, что в ней было… Однако сарацины, вооружившись чем попало, напали на грабителей; к ним присоединились на помощь и римляне, сбежавшиеся сюда по первому слуху о злодеянии. К сожалению… помощники их в скором времени их оставили. Тогда, бросив оружие в сторону, сарацины обратили свою месть против самого города… Они подожгли вдруг несколько домов. Разлившись невообразимо и поедая все, пламя свирепствовало всю эту ночь, весь следующий день и весь заступивший его вечер. …Портики падали, украшения площадей низвергались, величественные колонны исчезали… К общему изумлению, клубы огня, оторвавшись от всепожирающей и несокрушимой среды пламени, проносились по воздуху и зажигали отдаленнейшие здания… Пожар доходил до самой великой церкви (Св. Софии. – В. Ц.)… Не уцелел и ипподром: вся западная часть его сгорела совершенно…Так как пожар… перепоясал город от моря до моря, представляя собою как бы одну огромную всепожирающую пасть или одно непрерывное течение огненной реки, то невозможно было без значительной опасности подать помощь родным или знакомым иначе, как подъезжая на лодке»^[4].

Император Алексей V Дука. Мутинский кодекс, XV в.

В начале 1204 года в Константинополе вспыхнуло восстание против латинян и их клеврета Алексея IV. 25 января в храме Святой Софии состоялось собрание синклита – сената, которому принадлежало право, в обычном порядке лишь формальное, избирать, а значит, низлагать императоров. Участвовавшие в нем синклитики объявили Исаака II и его сына Алексея IV низложенными. Перепуганный Алексей направил для переговоров с предводителем крестоносцев Бонифацием Монферратским протовестиария Алексея Дуку Мурзуфла, что в переводе значит «насупленный», прозванного так из-за сросшихся густых бровей, поручив ему любой ценой выпросить вооруженную помощь для подавления мятежа. Но Мурзуфл был ромейским патриотом, ненавидевшим оккупантов. Вместо того чтобы явиться на поклон к их предводителю, он обратился к гвардии варангов, враждебно относившихся к крестоносцам, сообщив им о предательском умысле императора. Эта весть подтолкнула варангов к немедленному выступлению. Затем ночью Дука Мурзуфл вошел в покои василевса и сказал ему, что

«его родственники, множество неизвестных людей и впереди всех секироносный отряд варваров (так называли служивших в империи варангов, или варягов. – В. Ц.) бешено рвутся в дверь с целью… разорвать его за… дружескую связь с латинянами. Пришедши в ужас… император обратился к нему с мольбою дать совет, что ему делать. Дука окутал его на скорую руку широкою, спускавшеюся до ног домашнею одеждою, схватил за руку и торопливо… повел его через потайную дверь в секретную комнату, находившуюся внутри дворца… Немедленно за тем император был закован по ногам в железные цепи»^[5].

28 января на собрании горожан в храме Святой Софии императором избрали Николая Канава, но на следующий день на другом собрании с участием синклитиков, других сановников, столичного духовенства императором был избран и провозглашен, а затем и помазан на царство протовестиарий Алексей Дука Мурзуфл. Став императором, он предложил Канаву должность проэдра (председателя) синклита, тот согласился,

но «спустя немного оруженосцы Дуки арестовали его и заключили под стражу… и все провозгласившие его царем затем рассыпались в разные стороны. Что же касается императора Алексея, то Дука два раза подносил ему чашу с отравой, но так как юная натура крепко противилась действию яда… то он пресек нить его жизни петлей… после акробатического царствования, продолжавшегося шесть месяцев и восемь дней»^[6].

Потрясенный горем, его отец Исаак II скончался, пережив перед смертью повторное низложение.

В Константинополе верх одержали противники латинского засилья, но крестоносцы не собирались мириться с таким исходом

В Константинополе верх одержали противники латинского засилья, но крестоносцы не собирались мириться с таким исходом противостояния и стали готовиться к новому штурму враждебной столицы,

«на этот раз не для того, чтобы установить там очередное византийское правительство, а для того, чтобы на развалинах Византийской воздвигнуть собственную империю. В марте крестоносцы и венецианцы заключили под стенами византийской столицы детальный договор о разделе завоеванной империи и о создании латинской империи в Константинополе»^[7].

Три восьмых территории должны были отойти Венеции, две восьмых – католическому императору Нового Рима и три восьмых – крестоносцам. В таком же соотношении заранее поделили столицу.

Алексей V Мурзуфл решительно отказался платить крестоносцам по обязательствам своего свергнутого и убитого им предшественника и готовил город к обороне, которая не представлялась безнадежной. Крестоносное войско, осадившее столицу, поредело. В нем насчитывалось около 20 тысяч воинов. А в Константинополе, помимо гарнизона из стратиотов и наемной гвардии варангов, проживало не менее 100 тысяч взрослых и несостарившихся мужчин. Но для их снаряжения и для укрепления городских стен требовались денежные средства. А царская казна была опустошена прежними правителями. И тогда император «обложил тяжелыми взысканиями все лица, в сане кесарей и севастократоров… и вырученные отсюда деньги обратил на государственные расходы»^[8].

Он «увеличил бревенчатыми надстройками высоту прибрежных стен города, огородил земляные ворота укреплениями и собственным примером одушевил войско. Много раз, опоясавшись мечем, с медной булавой в руках, он собственноручно то отражал неприятельские нападения, то сам храбро и неожиданно нападал на неприятелей, когда они разрозненно бродили за поиском продовольствия»^[9].

Приняв меры, направленные на укрепление столицы, василевс потребовал от пришельцев покинуть пределы империи. Ответом был отказ выполнить это требование.

Предлогом для войны крестоносцы объявили низложение законных императоров и убийство Алексея IV

Предлогом для войны крестоносцы объявили низложение законных императоров и убийство Алексея IV. Начались стычки между отрядами крестоносцев, занимавшихся фуражированием в окрестностях осажденной столицы, и вооруженными ромеями. В них участвовал и сам император:

«Однажды, когда Балдуин, граф Фландрский, опустошал окрестности Филея… выступил против него царь. Войска их встретились и завязали между собою битву, но римляне скоро оробели и бросились в поспешное бегство; так что царь, оставшись один, едва не погиб, и икона Богоматери, которую римские цари обыкновенно брали с собою в сражение, досталась противникам»^[10], в чем виделось зловещее предзнаменование.

Гюстав Доре. Алексей V Мурзуфл ведёт переговоры с Энрико Дандоло

Неудачей закончилась еще одна вылазка, в которой ромеи попытались сжечь корабли интервентов. И все же предводители крестоносцев колебались перед принятием решения о штурме хорошо укрепленной столицы. На взятии города и на разгроме империи настаивал 94-хлетний дож Венеции Энрико Дандоло – Константинополь был главным конкурентом его города в средиземноморской торговле, и ему удалось внушить союзникам уверенность в победе.

Приступ начался утром 9 апреля.

«Корабли вместе с дромонами подплыли к самым стенам, отважнейшие из неприятельских солдат взобрались на лестницы… Весь этот день продолжалась… жестокая битва, и… римляне взяли верх, потому что корабли с осадными лестницами и конновозные дромоны принуждены были отступить от стен, ничего не сделавши, а бросанием камней из города было истреблено весьма значительное количество неприятелей»^[11].

Оправившись после неудачи, крестоносцы возобновили штурм 12 числа. Город защищала царская гвардия из наемников и малочисленный отряд стратиотов.

«В клубах дыма, окутавшего Золотой Рог, под ливнем стрел из луков и крепостных “скорпионов” корабли двинулись вперед. Два из них… ветром навалило на одну из башен стены… Солдаты Мурзуфла не смогли противостоять закованным в сталь “латинянам” и бросили ее. Вскоре пала еще одна башня, а к вечеру сухопутный отряд “франков” выбил ворота в северо-восточной части города, и на улицах показались конные рыцари»^[12].

Э. Делакруа «Взятие Константинополя крестоносцами», 1840 г.

Среди них возвышался некий

«всадник, по имени Петр… это был великан… Будучи не в силах взглянуть на высокое чело одного этого рыцаря поразительной наружности и необыкновенной величины, благородные люди, составлявшие царскую свиту, а за ними и все войско, почли лучшим средством спасения обычное бегство… Между тем неприятели, не встречая никакого сопротивления, рассыпались по всему городу и обратили меч против людей всякого возраста и пола. Они не заботились более о сохранении между собой воинского порядка и строя, но разбрелись отдельными беспорядочными толпами как победители, внушавшие уже непреодолимый страх побежденным»^[13].

Вечером Алексей Мурзуфл тайком на шлюпке покинул город, взяв с собой супругу царя Алексея III Евфросинию и дочь ее Евдокию с надеждой продолжить войну с латинянами вне столицы. Ночью несколько сановников и духовных лиц во главе с патриархом после долгих препирательств избрали царем гибнущей империи Феодора Ласкариса, который призывал собравшийся вокруг него народ к продолжению отчаянной борьбы. С таким же призывом он обратился и к так называемым «секироносцам» – варангам, но те потребовали предварительной оплаты за их бранные труды, а платить новому императору было нечем, и он вынужден был бежать из города.

«В эту ночь, – пишет один из предводителей крестоносцев маршал Шампани Жоффруа де Виллардуэн в хронике “Завоевание Константинополя”, – в той стороне, где расположился Бонифаций, маркиз Монферратский, не знаю, какие люди, опасавшиеся, как бы греки не напали на них, подложили огонь между ними и греками. И город начал гореть, и пламя стало бурно распространяться, и огонь пылал всю эту ночь и весь следующий день до самого вечера. И это был третий пожар в Константинополе с той поры, как франки пришли в эту землю. И сгорело домов больше, чем их имеется в трех самых больших городах королевства Франции»^[14].

Утром 13 апреля 1204 года сопротивление прекратилось, Константинополь пал – впервые с тех пор, как он обрел это имя

Утром 13 апреля варанги сдались неприятелю. Сопротивление прекратилось, Константинополь пал – впервые с тех пор, как он обрел это имя без малого за девять столетий до катастрофы. Начался неслыханный в прошлые века, беспримерный, нигде не бывалый раньше грабеж, продолжавшийся три дня. Виллардуэн не без бахвальства победителя описывает, лучше сказать, регистрирует захваченную его собратьями по грабежу добычу, включая недвижимость:

«Маркиз Бонифаций Монферратский проскакал… прямо к дворцу Львиная Пасть. И когда он прибыл туда, дворец был ему сдан с тем, что всем, кто в нем был, сохранят жизнь… О сокровищах, которые были в этом дворце, и не рассказать, ибо их там имелось столько, что не было им ни числа, ни меры… Влахернский дворец был сдан Анри, брату графа Бодуэна Фландрского… там тоже были найдены несметные сокровища, которых было не меньше, чем во дворце Львиной Пасти… И остальные ратники, которые разбрелись по всему городу, захватили изрядную толику; и добыча была столь велика, что никто бы не мог сказать вам, сколько там было золота и серебра, и утвари, и драгоценных камней, и шелковых материй, и одеяний из атласа, и одеяний на беличьем меху и подбитых мехом горностая, и всяческих драгоценных вещей, какие когда-либо имелись на земле… Со времени сотворения мира никогда не было в одном городе захвачено столько добычи. Всякий взял себе жилище, какое ему понравилось, а их было достаточно…Тогда возгласили по всему войску от имени маркиза Монферратского, который был предводителем войска, и от имени баронов, и от имени дожа Венеции, чтобы все добро было снесено и собрано воедино… А места были определены в трех церквах, и там поставили охрану из французов и венецианцев, самых честных, каких могли сыскать. И тогда каждый начал приносить добычу и складывать вместе. Кто приносил сполна, а кто – утаивая… И знайте, что над ворами, теми, кто был уличен, учинили великий суд; и многих повесили. Граф де Сен-Поль приказал повесить со щитом на шее своего рыцаря, который утаил кое-что… Посудите сами, сколь велико было захваченное добро, ибо, не считая украденного и не считая доли венецианцев, там было принесено наверняка на 400 тыс. марок серебром и едва ли не 10 тыс. всяких сбруй и уздечек. Вот таким образом, как вы слышали, была поделена константинопольская добыча»^[15].

О том, как захватывалась эта добыча, достовернее других поведал Никита Хониат:

«Что… рассказать мне об ужасах, совершенных тогда этими мужами крови? Увы, вот бесчестно повержены достопоклоняемые иконы! Вот разметаны по нечистым местам останки мучеников, пострадавших за Христа!.. Можно было видеть тогда, как Божественное Тело и Кровь Христова повергались и проливались на землю. Расхищая драгоценные вместилища их, латиняне одни из них разбивали, пряча за пазуху бывшие на них украшения, а другие обращали в обыкновенное употребление за своим столом вместо корзинок для хлеба и кубков для вина, как истинные предтечи антихриста…! Что претерпел в древности некогда от этого народа Христос, быв обнажен и поруган, то же самое претерпел от него и теперь: так же точно одежды Его снова делились теперь латинскими воинами на части, по жребиям… Жертвенная трапеза, составленная из разных драгоценных веществ… была разбита на части и разделена грабителями наравне со всем другим церковным имуществом, огромным по количеству и беспримерным по изящности. Вместо того, чтобы выносить из церкви на руках… священные сосуды и церковную утварь… они вводили в церковь лошаков и вообще вьючных животных до самого неприкосновеннейшего места храма, и так как некоторые из них поскользались и не могли затем подняться на ноги по гладкости полировки каменного пола, то здесь же и закалывали их кинжалами, таким образом оскверняя их пометом и разливавшеюся кровью священный церковный помост»^[16].

И в довершение нечестия:

«Вот какая-то бабенка, преисполненная грехами, жрица нечестия, дьявольская слуга, гудок неприличных, соблазнительных и срамных напевов, хулительница Христова, уселась на сопрестолии, распевая свою визгливую мелодию, и потом бросилась в пляску, быстро кружась и потрясая ногою!»^[17]

Грабежи сопровождались насилием и убийствами мирных горожан:

«Предаваясь… неистовству против всего священного, латиняне… не щадили честных женщин и девиц, ожидавших брака или посвятивших себя Богу и избравших девство. Притом же трудно и невозможно было смягчить мольбами или преклонить какими-либо жалобами и умилостивить этот варварский народ, до того раздражительный, до того вспыльчивый решительно при каждом противном слове, что все разжигало его гнев и казалось ему нелепым и смешным. …Все они оказались полнейшими лицемерами: вместо отмщения за гроб Господень явно неистовствовали против Христа; с крестом на раменах беззаконно посягали на разрушение креста; нося его на спине, не страшились попирать его ногами за небольшое количество золота или серебра»^[18].

Ужасаясь злодеяниям крестоносцев, Хониат противопоставляет им богобоязненность и человеколюбие мусульман Саладина

Ужасаясь злодеяниям крестоносцев, Хониат противопоставляет им богобоязненность и человеколюбие мусульман Саладина, отвоевавших незадолго до падения Константинополя Иерусалим:

«Овладев Сионом, они оказали их соплеменникам самую человеколюбивую снисходительность и благосклонность. Они не разжигали своих взоров на женщин-латинянок, не обращали гробницы Христовой в кладбище падали, входа к живоносному гробу в путь к аду… но, предоставив всем без исключения свободный выход, назначили определенный выкуп по несколько золотых с человека, оставляя владельцам все прочее имущество их, хотя бы оно было бесчисленно, как песок. И так поступило войско христоборцев с латинянами, в которых видело враждебных себе иноверцев… а христолюбивое и единоверное нам воинство поступило с нами так, как мы рассказали в немногих словах»^[19].

Иннокентий III, папа Римский. Фреска монастыря Сакро Спеко, Италия. Около 1219 г.

Свидетельства о преступлениях крестоносцев абсолютно благонадежны, тем более что они находят подтверждение и в той реакции, которая выражена была с другой стороны – той, что последовала на захват и разграбление столицы православной империи из Рима, от вдохновителя IV крестового похода папы Иннокентия III, который в послании, адресованном графу Фландрии Балдуину, избранному крестоносцами императором, писал:

«Вы, не имея никакого права, ни власти над Грецией, безрассудно отклонились от вашего чистого намерения, устремились не на завоевание Иерусалима, а на завоевание Константинополя, предпочтя земные блага небесным… И недостаточно было вам исчерпать до дна богатства императора и обирать малых и великих, вы протянули руки к имуществу церквей и, что еще хуже, к святыне их, снося с алтарей серебряные доски, разбивая ризницы, присваивая себе иконы, кресты и реликвии, для того, чтобы греческая церковь отказалась возвратиться к апостольскому престолу, усматривая со стороны латинян лишь изуверства и дела диавольские, и была бы вправе относиться к ним с отвращением, как к собакам»^[20].

Оплакивая захваченную врагами столицу Ромейской империи, Новый Рим, Никита Хониат писал:

«О город, город, око всех городов, предмет рассказов во всем мире, зрелище превышемирное, кормитель церквей, вождь веры, путеводитель Православия, попечитель просвещения, вместилище всякого блага! И ты испил чашу гнева от руки Господней, и ты соделался жертвою огня, еще более лютого, чем огнь, ниспавший древле на пять городов!.. Увы, ты был многочаден, облекался в виссон и царскую порфиру; а теперь столько же грязен, растрепан, обречен на всякие беды и лишен собственных своих детей! …По соизволению свыше, в неразумных народах возбудилась зависть к тебе, или, вернее сказать, не в народах, а в темных и бродячих племенах, из которых большую часть если не родил ты, то вырастил и наделил живительным светом… Зачем поразил Ты нас, Господи, и нет нам избавления? Знаем, Господи, грехи наши, неправды отцов наших. Престань же, по милости Твоей; не погуби престола славы Твоей»^[21].