Начало правления императора Мануила Комнина и II Крестовый поход

Сайт «Православие.Ru» продолжает публикацию фрагментов книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской».

Предыдущие фрагменты:

• Правление императора Иоанна Комнина
• Последние годы жизни и правления императора Алексея Комнина
• Первый крестовый поход и империя ромеев
• Алексей Комнин до восшествия на престол и первые годы его правления
• Правление императора Никифора Вотаниата

Мануил I Комнин и его вторая жена Мария Антиохийская. Миниатюра из Деяний Константинопольского собора 1166 г.

Император Мануил родился 28 ноября 1118 года и взошел на престол автократоров в 24 года, отличившись ранее в нескольких сражениях как храбрый воин и талантливый военачальник. У него, внука основателя династии Комнинов императора Алексея, дед по матери Владислав (Ласло) был венгерским королем, канонизованным в Католической церкви, чья дочь Ирина, мать Мануила, почитается в сонме православных святых.

Юный царь обладал незаурядным умом, блестящим образованием, редкой физической силой и своеобразной внешностью: высокорослый блондин, что нечасто случалось среди ромеев, он имел на редкость смуглое лицо, давая повод своим недругам представлять его выходцем из черной Африки.

«Светловолосый, как и все Комнины, и очень красивый, он, сын мадьярской принцессы, отличался настолько темной кожей, что однажды венецианцы, после ссоры с греками при осаде Корфу, насмехаясь над Мануилом, посадили на галеру разряженного под императора негра и возили его под шутовские славословия»^[1].

Император Мануил взошел на престол в 24 года, отличившись ранее в нескольких сражениях как храбрый воин и талантливый военачальник

Сын венгерской принцессы и императора, имевшего интенсивные контакты с крестоносцами, Мануил с ранних лет общался с феодальной знатью из католического мира, и рыцарские нравы, обычаи, их бытовые ритуалы ему пришлись по душе; он жадно усваивал их, особенно полюбив турниры, вызывавшие у ромеев не чуждое брезгливости недоумение как нелепое и опасное чудачество. А Мануил участвовал в них не только зрителем, но и бойцом, обнаруживая незаурядную ловкость и физическую силу, так что однажды на турнире в Антиохии «ударом копья вышиб из седла рыцаря с такой мощью, что тот, вылетев, сбил с коня другого, к немалому удивлению крестоносцев»^[2].

В новом императорском дворце во Влахерне

«…господствовала атмосфера веселья и радостей жизни. Величественной роскоши, напоминавшей восточный стиль, которая некогда окружала византийского императора в Большом дворце на Золотом Роге, больше не было: теперь царствовала легкая рыцарская элегантность западного пошиба»^[3].

Смерть Иоанна II и коронация Мануила I. Из манускриптов Вильгельма Тирского «Historia и Old French Continuation», созданных в Акко. XIII в., Национальная библиотека Франции

Но это бытовое и культурное западничество не умаляло его преданности интересам своей империи, которую он считал единственной правомерной наследницей Рима, не признавая за правителями Германии титула Римских императоров. Его западничество, при всей несхожести характеров и культурной среды, типологически напоминает увлечения самого знаменитого из российских монархов Петра Великого. Правда, в отличие от Мануила, Петра очаровал не придворный этикет западной знати, но плебейские нравы моряков и плотников амстердамской верфи.

«Западничество» Мануила не ограничивалось любовью к турнирам и галантным стилем общения, во внедрении которого в бытовую культуру царского двора он не особенно преуспел. Но, что было несравненно важнее,

он «по достоинству оценил технические новшества крестоносцев и решил многие из них адаптировать… проведя в сжатые сроки перевооружение и реорганизацию римской армии. По его приказу солдатам были выданы другие щиты – не круглые, как раньше, а высокие и продолговатые. Особенное внимание было уделено кавалерии, которую василевс учил сражаться копьями и мечом, а не луком со стрелами»^[4].

У Мануила было блестящее классическое и богословское образование, способность погружаться в обсуждение самых тонких догматических тем

По своему вооружению катафракты ромеев при Мануиле стали во многом подобны крестоносцам, а кроме того, в его войсках заметно увеличилась доля наемников из числа западных рыцарей: выходцев из Италии, Франции, Германии, Венгрии, которых он «сравнивал со “стальными котлами”, в противовес грекам – “глиняным горшкам”»^[5]. Как в иную эпоху в «Питербурхе», воздвигнутом на заболоченных берегах Невы, в имперской столице на Босфоре «иностранцы с Запада все больше задавали тон и все чаще занимали высшие должности в империи, к вящему раздражению греков»^[6].

В чем, однако, Мануил разительно отличался от современных ему монархов Запада, как, впрочем, и от Петра Великого, – это было его блестящее классическое и богословское образование, охота и способность погружаться в обсуждение самых тонких догматических тем, компетентное и увлеченное участие в богословских и философских диспутах.

Он «владел не только мечом, но и пером, написал трактат в защиту астрологии, неплохо знал хирургию… При дворе василевса в чести были ученые люди – такие как митрополит Афинский Михаил Хониат, его брат историк Никита, митрополит Фессалоники… Евстафий»^[7].

Усвоив «рыцарский кодекс чести» в его идеальном выражении, не совпадавшем с реальным поведением западных феодалов, Мануил придерживался его не только в личных контактах, но и во внешней политике, был верен данному им слову, шокируя этой своей своеобразной «наивностью» приверженцев византийской традиции, более чем терпимой к обману варваров, тем более реально или потенциально опасных противников. Для ромейских правителей и политиков в дипломатии, как и на войне, все средства были хороши, если они приводили к успеху. Впрочем, преувеличивать рыцарское благородство Мануила, доводя его до отказа от политического расчета и уместной предусмотрительности, необходимой всякому адекватному государственному деятелю, не следует.

Так, находясь в Киликии, после того как умирающий отец возложил на его голову царскую диадему, Мануил немедленно направил в столицу доместика Иоанна Аксуха и хартулария Василия Цинцилука для того, «чтобы они устроили дела нового царствования, облегчили ему прибытие в столицу и приготовили все нужное к его въезду»^[8], а еще Мануил приказал им задержать своих близких родственников севастократоров: брата Исаака и дядю с тем же именем, который ранее интриговал против императора Иоанна. Сын Исаака совершил государственную измену и принял ислам. Посланцы выполнили приказ василевса: Исаак был водворен в монастырь Вседержителя, находясь в котором, он узнал о смерти отца и действительно высказывался о своем праве на наследование престола, осуждая брата за захват верховной власти. Задержан был и старший Исаак – дядя Мануила.

«Между тем как посланные подготовили таким образом прибытие царя, сам царь, воздав последний долг отцу, поставил тело его на одном из кораблей, стоявших в реке Пираме… и устроив, сколько позволяло время, дела в Антиохии, выступил из Киликии и отправился в путь чрез так называемую верхнюю Фригию»^[9].

В августе 1143 года жители столицы встретили Мануила с искренним ликованием

В августе 1143 года жители столицы встретили Мануила с искренним ликованием. А он распорядился подарить каждому домовладельцу в Новом Риме по две золотых монеты. Патриархии он пожертвовал из государственной казны 200 фунтов золота. Прах василевса Иоанна, по словам Иоанна Киннама, «на триремах был привезен к Византию (к столице – свое государство ромеи так никогда не называли. – В. Ц.) и вынесен на берег. Здесь римский сенат принял его с великолепной церемонией и перенес в святой монастырь»^[10] Пантократора, устроенный его супругой святой Ириной, и погребен подле ее гробницы.

К тому времени после кончины патриарха Льва Стиппиота столичный Первосвятительский престол овдовел. По указанию Мануила, совещавшегося предварительно со своими родственниками и синклитиками, преемником Льва синод избрал настоятеля Оксиейского монастыря Михаила Куркуаса. И тот после своей интронизации без промедления помазал Мануила в Святой Софии на царство. Утвердившись на престоле автократоров Нового Рима, Мануил велел освободить и снять опалу с переставших представлять какую-либо угрозу его царствованию своих родственников: брата и дяди Исааков.

В расчете на неопытность юного василевса его вассал князь Антиохии Раймунд де Пуатье стал захватывать ромейские крепости в Киликии, поправ ленную присягу, которую принес в 1137 году императору Иоанну II. Мануил не оставил без последствий измену Раймунда. В 1144 году он направил в Киликию войско под командованием крещеного турка Просуха и братьев Андроника и Иоанна Контостефанов и флот во главе с Димитрием Враном. Ромейские воины изгнали крестоносцев из захваченных ими киликийских крепостей и у стен Антиохии нанесли поражение войску Раймунда, но не стали брать Антиохию штурмом и возвратились в Киликию. Перед тем как отправиться в обратный путь, моряки разорили прибрежные поселения крестоносцев, захватив много пленников, включая и главного сборщика податей в Антиохийском княжестве, после чего флот причалил на Кипре. К тому же соседнее с Антиохийским княжеством Эдесское графство в 1144 году было захвачено отрядом сельджукского атабека и мосульского эмира Имад ад-Дина Занги. Раймунд устрашился нападения мусульман на свои владения. Посрамленный из-за своей безрассудной самонадеянности, он вынужден был отправиться на поклон в Константинополь и на гробнице императора Иоанна II принести покаяние в вероломстве, прежде чем Мануил соблаговолил принять от него повторную клятву вассальной верности.

В январе 1146 года Мануил обвенчался с Бертой Зульцбахской, свояченицей первого короля Германии из династии Гогенштауфенов Конрада III. Берта прибыла в Константинополь после заочного обручения с будущим василевсом за четыре года до венчания – в 1142 году. Там ей усвоили традиционное для ромейских август и принцесс имя Ирина. Мануил был к ней равнодушен и, похоже, откладывал венчание, не желая связывать себя брачными узами. По характеристике Никиты Хониата,

Ирина «не столько заботилась о красоте телесной, сколько о внутренней и душевной. Отказавшись от притирания порошками, от подкрашивания глаз, от щегольства, от искусственного, но не от природного румянца и предоставив все это женщинам безумным, она занималась и украшалась добродетелями. При том имела, свойственный ее роду, характер непреклонный и была упряма»^[11].

И муж «хотя не лишал ее чести, великолепных тронов, оруженосцев и прочего, чего требовало царское величие, но не соблюдал супружеской верности. Будучи молод и влюбчив, Мануил предавался рассеянной и роскошной жизни; любил пировать с веселыми и разгульными товарищами и делал все, к чему склонен цветущий возраст»^[12].

Сразу после женитьбы

он «отправился в Азию и осматривал пределы Вифинии, чтобы оградить их от вторжения персов (под персами тут подразумеваются сельджуки – ромеи испытывали идиосинкразию по отношению к современным им этнонимам, заменяя их на древние, классические. – В.Ц.); ибо так как в прежние времена пограничные укрепления, останавливавшие набеги варваров, по нерадению, оставались в пренебрежении, и те места сделались персам легкодоступными, то впоследствии щедро отпускаемыми от царя суммами были сооружаемы там многие города»^[13].

Как строителя пограничных укреплений Мануила сравнивали с Юстинианом Великим.

Между тем, Конийский султан Масуд I совершал набеги на Вифинию и Киликию. В 1146 году император сосредоточил войска в Лопадии, расположенной в 20 километрах к югу от Мраморного моря, и повел их оттуда на Конью. В этом походе ромеи разгромили сельджуков в битве при Акроине, взяли и разрушили крепость Филомилию, подошли к столице султаната. В сражениях у ее стен Мануил обнаружил отчаянную храбрость, граничившую с безрассудством. По рассказу Иоанна Киннама,

он внезапно «встретился с целым персидским отрядом, состоявшим из пятисот человек… Как скоро увидел он этих неприятелей, тотчас бросился на них с копьем наперевес и многих поверг на землю, а прочие будто онемели и стояли как вкопанные. Между тем как это происходило, появились вблизи и силы римлян, которые прежде… скрывались в засадах, а теперь шли к царю… Заметив это, персы отделили один отряд своего войска и велели ему зайти в тыл царю, чтобы не допустить к нему наступающих римлян, ибо думали, что теперь-то попал он в их сети… А царь между тем, так как бежать ему было нельзя, не обесчестив себя… снова наскакал на врагов и, убив одного из них, а на прочих наведя страх, воспользовался этою минутою и поднялся на один пригорок, куда в то же время подоспели к нему несколько римлян и впереди всех Иоанн, которого как братнего сына впоследствии почтил он достоинством протосеваста»^[14].

Ромеи в ходе стычек с турками разорили окрестности Коньи, но не стали ее штурмовать. Дело в том, что владения империи и султаната в Малой Азии имели вид чересполосицы, разделенной серыми зонами. Султан Масуд направил многочисленный отряд в тыл ромеям, так что для них возникла опасность окружения.

В 1147 году орда кипчаков переправилась через Дунай и захватила ромейскую крепость Демничик. В ответ император послал флотилию с конными и пешими воинами вверх по Дунаю. Устрашенные мощью противника, кипчаки ушли, но были настигнуты ромеями близ Галицкой земли. В битве со степняками те потерпели катастрофическое поражение, и с тех пор, когда во время грабительских набегов до них доходил слух о приближении ромейского войска, они стремительно возвращались в свои кочевья – в степи современной Новороссии. А позже, с 1160 года, их вторжения в пределы империи и вовсе прекратились.

Письмо Мануила I Комнина папе Евгению III по вопросу крестовых походов

Весть о взятии Эдессы мусульманами вызвала волну реваншистских страстей в среде западных баронов и рыцарей, клириков и горожан. Император Мануил получил послание от короля Франции Людовика VII, в котором тот сообщал о выдвижении крестоносцев в поход на Восток и просил о пропуске их чрез земли империи и всяческом содействии им. Второй крестовый поход начался в 1147 году. Людовик VII явился его инициатором, заручившись благословением своего духовника и советника, а в прошлом воспитателя Сугерия. Папа Евгений III одобрил «доброе» намерение монарха и поручил Бернарду Клервосскому, в Католической церкви почитаемому в сонме святых, проповедовать поход против неверных, и тот охотно употребил свое красноречие на эту затею. Бернард внушал слушавшим его уверенность в успешном завершении нового крестового похода. Из Франции в поход отправилось до 70 тысяч крестоносцев во главе с королем. Весть о начале крестового похода вдохновила немецких рыцарей на еврейские погромы, подвигнувшие Бернарда Клервосского переправиться через Рейн, чтобы побудить местное духовенство утихомирить погромные страсти германского рыцарства и направить их на войну с агарянами. Папа Евгений призвал короля Конрада III к участию в крестовом походе, и тот внял призыву, отправившись во главе германского рыцарства на Восток.

Французы собирались двигаться коротким маршрутом – через Италию, где к ним мог присоединиться король Сицилии Рожер II, и затем морем до сирийского побережья, но Конрад убедил Людовика последовать за ним по маршруту первого крестового похода – чрез Венгрию и затем чрез ромейские владения – Болгарию и Фракию. Рожер II, готовый ранее отправиться в крестовый поход морем, когда узнал, что французы отправились вслед за немцами в Венгрию, стал действовать самостоятельно, не сообразуясь с планами Конрада и Людовика: собранная им флотилия стала по примеру его предков – нормандцев и норманнов – грабить и захватывать прибрежные города и селения Ромейской империи в Адриатике. В ходе этих пиратских операций Рожер захватил остров Корфу, а чтобы обезопасить себя со стороны мусульман, заключил союз с египетскими Фатимидами. Крестоносцы, двигавшиеся по территории империи ромеев сушей, также не удерживались от грабежей местных жителей. В сентябре 1147 года отряды немецких крестоносцев, вызывавшие ужас и отвращение у ромеев, пострадавших от их разнузданного мародерства, стояли у стен имперской столицы, дожидаясь прихода французской армии.

Опасаясь за безопасность Константинополя и всей империи, Мануил заключил с Конийским султаном договор о мире

Опасаясь за безопасность Константинополя и всей империи, Мануил пошел на шаг, радикально изменивший расклад сил на потенциальном театре войны. Он заключил с Конийским султаном договор о мире, исключавший прямое участие ромеев в походе против мусульман на стороне крестоносцев. Немецких рыцарей во главе с Конрадом он поспешил переправить на своих судах через Босфор на Азиатский берег. В Никее от основных сил самовольно отделился отряд из 15 тысяч рыцарей, направившийся в Палестину. Конрад повел оставшееся войско по маршруту первого крестового похода. 26 октября в Каппадокии близ Дорилеи на крестоносцев напали сельджуки, застав их врасплох. Армия Конрада была разбита: большая часть немецких рыцарей погибла или оказалась в плену, оставшееся войско возвратилось в Никею. Тем временем к Константинополю подошли французы. Чтобы побудить Людовика поскорее увести своих рыцарей от стен столицы, Мануил сказал ему, что Конрад быстро продвигается вперед, одерживая одну победу за другой. Расчет Мануила оказался верным – Людовик поспешил скорее отправиться в путь, чтобы не остаться с пустыми руками. Но, встретившись с Конрадом в Никее, Людовик узнал, что был обманут коварным греком.

Прибытие участников Второго крестового похода под Константинополь, изображенное на картине Жана Фуке, датируемой примерно 1455–1460 гг.

Второй крестовый поход с начала и до конца складывался крайне неудачно для его участников, терпевших одно поражение за другим в сражениях и мелких стычках с мусульманами, усеявших свой маршрут многими тысячами не погребенных трупов рыцарей, боевых коней и вьючных животных. В начале 1148 года французы и немцы прибыли в Эфес в числе, многократно уступавшем количеству отправившихся в поход крестоносцев. По приглашению императора Мануила Конрад отправился на отдых в Константинополь, а Людовик, в сопровождении юной королевы Элеоноры, добрался до Атталии и оттуда на кораблях, предоставленных ему ромеями, – в Антиохию, где Раймунд радушно принял королевскую чету, что не помешало ему вскоре вступить в открытую связь с Элеонорой. Конрад III отбыл из имперской столицы в Иерусалим к королю Балдуину. Туда же позже прибыл и Людовик с оставшимися у него французскими рыцарями. Из Иерусалима 50-тысячное войско Иерусалимского королевства вместе с жалкими остатками участников II крестового похода под командованием Конрада двинулось в июне 1148 года на Дамаск, взять который им не удалось. Осенью обескураженный чредой неудач Конрад III с оставшимися в ничтожном числе немецкими рыцарями отправился через Константинополь на родину и в начале следующего года прибыл в Германию. А затем после недолгих колебаний в обратный путь вначале морем до южной Италии и затем по суше осенью 1149 года на родину вернулся Людовик.

Второй крестовый поход с начала и до конца складывался крайне неудачно для его участников

29 июня 1149 года в сражении при Инабе эмир Мосула Нур ад-Дин Занги нанес сокрушительное поражение соединенному войску антиохийских крестоносцев, которыми командовал Раймунд де Пуатье, и союзных с ним исмаилитов-ассасинов во главе с Али ибн-Вафом, овладев восточной частью Антиохийского княжества и завершив эпопею второго крестового похода.

Одним из последствий его провала стал подрыв авторитета Католической церкви в разных стратах западного общества. Бернарда Клервосского, призывавшего к крестовому походу и при жизни почитавшегося святым, стали называть лжепророком, а папу Евгения, благословившего поход, – антихристом. Папа и Бернард обвиняли в неудаче крестоносцев как их предводителей и участников, так и друг друга. Есть связь между позорной неудачей крестоносцев и распространением альбигойской ереси во Франции. Еще одним последствием провала крестоносцев стало сложившееся в церковной и политической элите Запада убеждение, что для прочного успеха латинян на Востоке необходимо устранить препятствие, которое представляет собой «схизматическая» империя со столицей на Босфоре, потому что на союз с ней полагаться нельзя.

А в восприятии ромеев западные рыцари предстали в образе бессовестных и полудиких невежественных мародеров. Император Мануил едва ли разделял преобладавшее среди его подданных отвращение и презрение к франкам. В своем окружении он считался западником, франкофилом, но как государственный деятель он озаботился укреплением военной мощи своего государства, которому, как он видел, предстоит и в будущем давать отпор агрессии со стороны не только сельджуков и степняков, но и пришельцев с Запада.