Империя ромеев от Второго крестового похода до кончины императора Мануила

Сайт «Православие.Ru» продолжает публикацию фрагментов книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской».

Предыдущие фрагменты:

• Начало правления императора Мануила Комнина и II Крестовый поход
• Правление императора Иоанна Комнина
• Последние годы жизни и правления императора Алексея Комнина
• Первый крестовый поход и империя ромеев
• Алексей Комнин до восшествия на престол и первые годы его правления

Мануил I Комнин и Мария Антиохийская. XII в. Библиотека Ватикана, Рим

Ко времени Второго крестового похода вооруженные силы Ромейской империи находились в плачевном состоянии. Сторонний наблюдатель, побывавший в Константинополе, раввин из испанского города Туделы Вениамин, писал в своих путевых очерках под названием «Путешествие»:

«Для войны с турецким султаном они [греки] нанимают людей из различных народов, так как у них нет военного мужества: они подобны женщинам, у которых отсутствует сила военного сопротивления»^[1].

Несмотря на провал Второго крестового похода, Мануил находил боевое снаряжение западных рыцарей более совершенным, чем доспехи ромейских воинов. Вероятно, и в боевом мастерстве ромеи уступали крестоносцам. Поэтому царь стремился нанимать их, как, впрочем, и искусных воинов из мусульман и кочевников на службу своей империи. По словам Евстафия Солунского,

«…язык не может назвать народа, которым он бы не воспользовался к нашей выгоде. Одни поселены в нашей земле на правах колонистов, другие же… вступили на службу государства из-за жалованья… Он перевел в ромейское государство, ради защиты его, множество военных людей из среды наших закоренелых врагов, привил к их дикости нашу мягкость и образовал такой годный плод, который мог произрасти разве что в Божьем саду»^[2].

Мануил продолжал традиционную политику ромейских правителей, натравливая одних противников империи на других

Заодно с привлечением на службу империи иностранцев и иноверцев Мануил продолжал традиционную политику ромейских правителей и дипломатов, натравливая чрез свою изобретательную агентуру одних противников империи на других, тем самым удерживая их от солидарной агрессии против своего государства, о чем с восторгом и не без цинизма писал Евстафий Солунский:

«Кто умел с таким неподражаемым искусством сокрушать врагов одного посредством другого, чтобы приготовить нам невозмущаемый мир и желанную тишину… так царская политика поднимала турка на турка, и мы пели торжественный гимн мира; так скифы уничтожали скифов, а мы наслаждались покоем»^[3].

Расходы на содержание армии Мануил возлагал по преимуществу не на казну, а на население тех мест, где квартировали воинские части, за что его критиковал Никита Хониат:

«Жители провинций, которые прежде имели дело с одним лишь государственным казначейством, терпели величайшие притеснения от ненасытной жадности солдат, которые не только отнимали у них серебро и оболы, но и снимали последнюю рубашку… Оттого всякому хотелось попасть в число солдат… и одни, простившись с иголкою… другие, бросив ходить за лошадьми, иные, отмыв кирпичную грязь, а иные, вычистив с себя кузнечную сажу, – являлись к вербовщикам и, подарив им персидского коня или несколько золотых монет, зачислялись безо всякого испытания в полки, тотчас же снабжались царской грамотой и получали в удел десятины орошенной земли, плодоносные нивы и податных ромеев, которые должны были служить им в качестве рабов»^[4].

Реверс монеты Мануила I Комнина, содержащий его титул — порфирородный

В 1149 году ромеи с помощью венецианцев изгнали нормандцев из Корфу, восстановив морской форпост на западе Балкан. В том же году великий жупан сербской Рашки Урош II вышел из повиновения императора. В ответ Мануил совершил поход против сербов, принудив Уроша вернуться в прежний статус вассала. С тех пор сербы еще не раз восставали против господства ромеев, но за восстанием каждый раз следовала карательная экспедиция, сопровождавшаяся заменой правящего жупана. В 1166 году великим жупаном стал Стефан Неманя, которому удалось присоединить к Рашке Косово, Дуклю, Захумье, Травунию, объединив в единое государство сербские земли. Подобно своим устраненным от власти предшественникам, в том числе свергнутому им брату Тихомиру, и он восставал против империи, но вынужден был покориться и признать верховную власть василевса. За три года до кончины Стефан Неманя, следуя примеру своего сына святого Саввы Сербского, принял постриг и посмертно был канонизован с монашеским именем Симеон.

Сербы не раз восставали против господства ромеев, но за восстанием каждый раз следовала карательная экспедиция

Стремление сербов к отпадению от империи встречало поддержку со стороны Венгрии, правители которой, овладев Хорватией, пытались распространить свою власть и на близко родственных хорватам сербов, при том что после отпадения Запада от Православия между двумя братскими народами существовавшая ранее юрисдикционная и обрядовая граница приобрела конфессиональный статус. Император Мануил, по матери принадлежавший к правившей в Венгрии династии Арпадов, стремился не только вытеснить мадьяр из Балкан, но и со временем овладеть их государством, воспользовавшись вспыхнувшей там междоусобицей. После смерти короля Гезы II в 1161 году против его сына и преемника Стефана (Иштвана) III выступили братья Гезы – Стефан и Ласло (Владислав). Ромейская агентура снабжала их оружием и деньгами, а в 1163 году Мануил вступил в войну с Венгрией, которая с перерывами, сопровождавшимися заключением мирных договоров, длилась четыре года. В 1167 году ромейский полководец Андроник Контостефан нанес мадьярам поражение в битве у Сирмии, после которой заключен был мир: Венгрия уступила империи Далмацию, Боснию, Хорватию и Сирмию, или Срем.

Бела III, венгерский король

В 1173 году при поддержке Мануила на венгерский престол взошел младший брат короля Стефана III Бела III, который ранее несколько лет провел в Константинополе, куда прибыл как заложник и где, пребывая при дворе, усвоив греческий язык и получив блестящее образование, пользовался гостеприимством и покровительством императора, став затем проводником ромейского влияния в стране, стремясь, не без некоторого успеха, привить венгерской знати византийскую бытовую культуру, что вызывало тревогу у католического духовенства. В свое время, до рождения сына, Мануил собирался даже объявить его наследником императорского престола, и Бела был наречен популярным греческим именем Алексей.

Возвратив расположенный на Адриатике остров Корфу в состав империи, Мануил приступил к экспансии, направленной на Сицилию, завоеванную выходцами из Нормандии, и Апулию – на земли, в течение нескольких веков принадлежавшие империи ромеев, а ранее входившие в состав единой Римской империи, о восстановлении которой грезил император: политический прагматизм сочетался у него с высоким идейным пафосом, который нередко самых искусных политиков ставит в ряд утопистов, потому что для замышляемых ими великих дел обыкновенно не хватает ресурсов.

После Второго крестового похода у Мануила наладились отношения с германским королем Конрадом III, который, как и император ромеев, заинтересован был в устранении нормандского господства и даже только присутствия на Сицилии, в Калабрии, Апулии и Базиликате, так что им удалось договориться о совместных действиях. Но в разгар военных приготовлений Конрад скончался. А вот с его наследником Фридрихом Барбароссой, что значит в переводе с итальянского «рыжая борода», увенчанным императорской короной, союз не складывался.

Дело в том, что, «как для Мануила, так и для Фридриха I имперская идея была основанием его политических деяний. Зарождающееся знакомство Запада с римским правом Юстиниана укрепило и там осознание универсализма империи. Фридрих выступил против византийских притязаний в Италии и с подозрением относился к универсалистским устремлениям Мануила, который был для него всего лишь королем греков. Вместо союза между Германией и Византией возникло соперничество обеих держав. Каждая только себе присваивала название империи и римское наследство. Вместо совместных действий против норманнов с обеих сторон обнаружилось стремление упредить соперника в Италии»^[5].

Рожер II, основатель и первый король Сицилийского королевства

В 1154 году умер заклятый враг ромеев – нормандский король Сицилии Рожер II, владевший также Калабрией и Апулией. Против его преемника Вильгельма его подданные сицилийские итальянцы и греки подняли восстание. Момент был самым благоприятным для вмешательства – и в 1155 году Мануил направил флот из 10 судов к берегам Апулии. На кораблях находились воины под командованием военачальников Михаила Палеолога и Иоанна Дуки. Ромеи высадились в Анконе и в короткий срок, опираясь на поддержку восставших жителей страны, овладели Апулией. Пали города Трани, Тарент, Бриндизи. Однако неравенство сил – малочисленность размещенных в них ромейских гарнизонов, значительно уступавших армии Вильгельма Сицилийского, – давало надежду ромеям на прочный успех в том только случае, если против общего врага выступят Фридрих Барбаросса или Венеция. Но скорый успех ромеев встревожил его вчерашних союзников – императора Фридриха и Венецию.

Оставшись в одиночестве перед лицом противника, ромеи потерпели поражение от Вильгельма в морском сражении при Бриндизи. По словам Иоанна Киннама,

«сицилийцы сначала поворотили кормы и отступили в порядке; а потом, когда узнали о беспорядочном наступлении римлян и когда уже сделалась очевидной малочисленность их кораблей, вдруг обратились и понеслись на неприятельский флот; между тем ветер, дувший сперва в кормы римских кораблей, теперь какой-то судьбой стал дуть в их носы. Таким образом некоторые римские корабли… которых, впрочем, было немного, спаслись бесславным побегом»^[6].

Рухнула мечта императора о воссоздании Римской империи, простирающейся от Месопотамии до Атлантики

После этого в 1158 году Мануил заключил мирный договор с Вильгельмом Сицилийским, который предусматривал уже и совместные действия против вчерашнего союзника Фридриха Барбароссы, если тот будет угрожать одной из сторон. Так рухнула мечта императора о воссоздании Римской империи, простирающейся от Месопотамии до Атлантики.

Неудачи в Италии побудили Мануила вплотную заняться восточной политикой, а именно, правителями крестоносцев в Азии, в которых он ввиду принесенной ими ранее ленной присяги правомерно видел уклонившихся от должного повиновения вассалов, а заодно и армянскими князьями в издревле имперской Киликии, ставшей пристанищем для беженцев из покоренной мусульманами исторической Армении.

В 1158 году Мануил возглавил поход в Киликию, легко одержав в нескольких сражениях победу над местным армянским князем Торосом и принудив его не только признать себя вассалом императора, но и согласиться на размещение ромейских гарнизонов в своих владениях в Киликии. Но еще до капитуляции Тороса, пока тот со своим отрядом скрывался от ромеев в горах Тавра, князь Антиохии Рейнальд (Рено де Пуатье), который в войне между ромеями и армянами держал сторону Тороса, после его очевидного поражения прибыл в ставку Мануила в Мопсуестию с видом крайнего самоуничижения: он, по словам Иоанна Киннама,

«снял с головы шлем, обнажил руки до самых локтей и, без обуви, с толпой монахов пройдя через весь город, предстал пред царя с веревкой на шее и с мечом в левой руке. На этот случай воздвигнут был блистательный престол. Ренальд стоял вдали от царской палатки, как бы не смея войти в нее; а сонм монахов… без сандалий и с непокрытыми головами, вошел к царю, – и все они, став на колена и проливая из очей слезы, простирали к нему руки… Царь сперва упорствовал, но наконец, быв упрошен, повелел войти князю. Когда он вошел в описанном нами виде, царь был тронут и простил ему оскорбление»^[7].

Узнав о происшедшем и испытывая тревогу за свой трон, Иерусалимский король Балдуин III также решил идти на поклон к могущественному василевсу, признав себя его вассалом.

А затем, уже в 1159 году, состоялся торжественный въезд императора в Антиохию. Сам он восседал на коне, облаченный во все императорские инсигнии; король Балдуин следовал за ним верхом на значительном расстоянии, без подобающих ему королевских инсигний, а князь Антиохии шествовал, наблюдая за стременами царского седла. На тот момент этот спектакль верно отражал соотношение властной высоты престолов, которые занимали эти государи. По требованию императора князь Рейнальд дал согласие на то, чтобы на патриарший престол Антиохии впредь ставили православного Патриарха. Присутствие католического ставленника в Антиохии допускалось, но первенство должно было принадлежать православному иерарху.

«Это, – по словам Иоанна Киннама, – казалось чудом для всех послов, которым тогда случилось здесь быть, – этому дивились послы народов азийских, хоразмиян, сузян, екватанцев, мидиян и вавилонян, которые главного своего властителя называют султаном; также послы верриэйского сатрапа Нураддина и послы персидского филарха Ягупасана, авазгов, иберийцев, палестинян и армян, живущих за исаврами»^[8].

Так Мануилу за короткий срок удалось восстановить гегемонию своей империи на христианском Востоке.

Мануилу за короткий срок удалось восстановить гегемонию своей империи на христианском Востоке

Между тем его супруга Берта Зульцбахская скончалась в год его триумфа – 1159-й. Из политических соображений, ради более прочной связи с вассальным Антиохийским княжеством, два года спустя Мануил вступил в брак с дочерью покойного Раймунда Антиохийского Марией. В 1167 году король Иерусалимский Амальрик, которого на его родном французском языке звали Амори, младший брат и наследник Балдуина III, после развода с Агнессой де Куртене вступил в брак с внучатой племянницей Мануила Марией.

Мануил принимает послов Амори. Рукопись Вильгельма Тирского, конец XIII в.

За этим браком последовала попытка соединенными силами крестоносцев Амальрика и ромеев овладеть Египтом, отняв его у Фатимидов. По приказу императора в 1169 году к берегам Палестины отправилась экспедиция из 20 военных кораблей, 150 галер и 60 транспортных судов с воинами на борту под командованием великого дуки ромейского флота и стратега фем Эллады, Пелопоннеса и Крита Андроника Контостефана. В морском сражении у Кипра ему удалось потопить египетские корабли, после чего эскадра прибыла в Тир. Там ромеи встретились с крестоносцами, прибывшими по суше и с опозданием, что породило недоверие к Иерусалимскому королю Амальрику. 27 октября ромеи и крестоносцы, добравшись до устья Нила, осадили портовый город Дамиетту. Но когда Контостефан отдал приказ о штурме Дамиетты, выяснилось, что Амальрик успел уже втайне от союзника заключить мирный договор с халифом. Приказ о штурме был отменен, осада снята, а ромейские воины, страдавшие от голода и болезней, вышли из повиновения, бросили оружие, сожгли осадные машины и, погрузившись на корабли, отправились восвояси. Застигнутая штормом, большая часть кораблей потонула в морской пучине вместе с матросами и воинами десанта. В Константинополь в 1170 году возвратились жалкие остатки экспедиции. Но, несмотря на катастрофическое поражение из-за измены крестоносцев, Контостефан не утратил доверия императора.

В правление Мануила, по словам Дж. Норвича,

«в Константинополе, вероятно, проживало не менее восьмидесяти тысяч человек латинского происхождения (католиков. – В.Ц.), и они пользовались особыми привилегиями, которые он и его предшественники вынуждены были им предоставить в периоды политической или экономической слабости империи. Венецианская колония среди них была самой многочисленной, наиболее привилегированной и особенно ненавистной»^[9].

Никита Хониат рассказывает:

«Енеты, которых иные… называют и венетиками, – люди, взросшие на море, скитальцы-промышленники, подобно финикиянам, одаренные хитрым умом. Принятые некогда римлянами (ромеями. – В. Ц.) по нужде в людях, способных к морской войне, они целыми толпами и семьями променяли свой отечественный город на Константинополь… Они… приобрели огромное богатство и стали выказывать гордость и дерзость, так что не только враждовали с римлянами, но не обращали внимания и на царские угрозы и повеления. Поэтому царь переменил свое к ним расположение… И как их наглости, по его мнению, превзошли всякое терпение, то разосланы были по всей римской империи грамоты, в которых повелевалось задержать венециан, и назначался день, в который должно было сделать это, а равно и конфисковать их имущество. В назначенный день, действительно, все они были схвачены, а их имущество частью отовсюду было внесено в царскую сокровище хранительницу, большей же частью присвоено себе местными начальниками»^[10].

12 марта было арестовано 20 тысяч венецианцев. Выпущенные на свободу, они морем бежали из Константинополя в свой родной город.

В ответ на эту меру из Венеции была снаряжена военно-морская экспедиция из 120 судов для нападения на принадлежавшие империи острова. Первой жертвой агрессии стала Эвбея. По приказу Мануила в 1172 году против венецианцев двинулся флот из 150 триер под командованием дуки Андроника Контостефана, который нанес поражение противнику и принудил венецианцев покинуть захваченные ими Эвбею, Хиос, Фасос, Скайрос и Лесбос и возвратиться в родной порт. По прошествии трех лет Мануил, опасаясь союза Венеции с нормандцами, прочно обосновавшимися на юге Италии, помирился с венецианцами, которым позволено было вернуться в Константинополь. Им предоставлены были прежние привилегии и даже уплачена компенсация за понесенные при конфискации их имущества потери.

По словам Никиты Хониата,

Мануил «многочисленных народов западных… очень боялся. Это, говорил он, люди высокомерные, неукротимые и вечно кровожадные»^[11].

Этот страх подталкивал его к тому, чтобы поддерживать и стимулировать вражду между западными государствами, предотвращая таким образом их агрессию против ромеев. В противостоянии носившего римский титул германского императора Фридриха Барбароссы с входившими в состав Ломбардской лиги городами Италии, которые он пытался покорить, Мануил выбрал сторону лиги и даже профинансировал восстановление крепостной стены Милана, разрушенной Фридрихом.

«29 мая 1176 году в сражении при Леньяно объединенная армия папы, сицилийского короля и итальянских городов разбила силы Фридриха Барбароссы. В следующем году в Венеции собрался конгресс, на котором посольства враждующих сторон сумели достичь взаимопонимания. Разногласий, на которых столько лет играл византийский император, более не существовало. Итальянская политика Византии оказалась в тупике»^[12].

Потерпев дипломатическое поражение на латинском Западе, Мануил решил компенсировать это расширением имперского пространства в Азии

Потерпев дипломатическое поражение на латинском Западе, Мануил снова решил компенсировать утрату былого влияния в Италии расширением имперского пространства в Азии. Перед началом похода он приказал возобновить разрушенные стены крепостей Дорилеи и Сувлея и затем уже в сентябре 1176 года повел свое многочисленное войско вместе с союзными крестоносцами против Кылыч-Арслана на Конью – столицу сельджукского султаната. Авангардом командовали братья Иоанн и Андроник Ангелы и Андроник Лапарда, а арьергардом, который находился от передовых отрядов на расстоянии четырех часов пешего маршрута, – великий дука Андроник Контостефан. Колонна, включавшая большой обоз с припасами и осадной техникой, растянулась на многие километры. В центре колонны двигались катафракты ромеев во главе с самим императором и крестоносцы под командованием Балдуина.

17 сентября, после отдыха близ развалин замка Мириокефала, ромеи вошли в ущелье, или клисуру Циврица, и там на них напали находившиеся в засаде на окружавших клисуру скалах сельджуки, застигнув противника врасплох. Воспользовавшись эффектом неожиданности, спустившиеся с гор сельджуки разрезали пришедшую в замешательство армию на три части. Авангард под командованием Андроника Лапарда успел вырваться из ущелья на равнину. Андроник сумел развернуть арьергард и вывести его на открытую местность перед входом в ущелье со стороны Мириокефала. А основные силы ромеев вместе со штабом подверглись истреблению. Предводитель крестоносцев Балдуин, по словам Никиты Хониата,

«теснимый отвсюду, взяв несколько всадников, врывается в персидские фаланги, но, окруженный врагами, он и сам был убит, и все бывшие с ним пали… Повозки, ехавшие посредине, отнимали всякую возможность возвратиться назад… И вот падал вол от персидской стрелы, а подле него испускал дух и погонщик. Конь и всадник вместе низвергались на землю. Лощины загромоздились трупами, и рощи наполнились телами падших. С шумом текли ручьи крови. Кровь мешалась с кровью, кровь людей – с кровью животных… Оттого римляне, как стада овец в стойлах, были убиваемы в этих теснинах… Мужество совершенно оставило их, когда враги представили их взорам… воткнутую на копье голову Андроника Ватацы. То был племянник царю Мануилу…»^[13].

Между тем император Мануил,

«подошедши под тень грушевого дерева, отдыхал от утомления и собирался с силами, не имея при себе ни щитоносца, ни копьеносца, ни телохранителя… Когда царь стоял… под деревом, прибежал один перс (турок-сельджук. – В. Ц.) и потащил его за собою… Но царь, ударив его по голове осколком копья… поверг его на землю. Спустя немного на него нападают другие персы… Взяв у находившегося подле него всадника копье, он пронзил им одного из нападающих так, что тот лишился жизни… Затем… он удалился отсюда, желая соединиться с полками, которые ушли вперед… Но прежде, чем он соединился с ними… он почувствовал жажду…. Хлебнув воды столько, что едва смочил небо во рту, он остальное вылил, потому что гортань неохотно принимала ее. Рассмотрев эту воду и заметив, что она смешана с кровью, царь заплакал и сказал, что, по несчастью, отведал христианской крови. При этом один из бывших тут человек, очевидно, дерзкий и наглый… бесстыдно заметил: “Ну нет, царь, это неправда. Не теперь только и не в первый раз, но давно и часто, и до опьянения, и без примеси ты пьешь чашу с христианскою кровию, обирая и ощипывая подданных, как обирают поле или ощипывают виноградную лозу”. Царь снес хулу и оскорбление этого человека так равнодушно, как будто ничего не слышал и как будто не был оскорблен… Наконец прибыл невредимым и Андроник Контостефан, командовавший задними полками, и собралось несколько других человек, особенно сильных у Мануила, которые также уцелели от ран»^[14].

Битва при Мириокефале. Гравюра Гюстава Доре

В катастрофическом для ромеев сражении при Мириокефале большие потери понесли и турки-сельджуки, которых Никита Хониат называет «персами».

«Глубокие лощины от множества павших сделались равнинами, долины поднимались холмами, и рощи были покрыты трупами. У всех, которые лежали здесь, содрана была с головы кожа»^[15].

Наутро после битвы в стане потерпевшего поражение императора состоялись переговоры между ним и посланцем султана Кылыч-Арслана Гавром. Условием заключения мира было требование султана срыть крепости Дорилею и Сувдей. После понесенной ромеями катастрофы это требование было принято легко и мир был заключен. Правда, на возвратном пути ромеи разрушили лишь Сувдейскую крепость, сохранив Дорилею, «вследствие чего враждебные действия между турками и греками продолжались и в следующие затем годы»^[16].

После сражения при Мириокефале, в котором утрачены были лучшие силы армии, империя лишилась возможности продолжать реконкисту в Азии, которая успешно велась при отце и деде Мануила Алексее и Иоанне Комнинах. Впредь империя могла вести на своих восточных границах лишь оборонительные войны, и то без особого успеха. А что еще хуже,

«неудача на Востоке влекла за собою, – по словам Ф. И. Успенского, – весьма чувствительные для честолюбивых притязаний Мануила потери на Западе: она возвышала авторитет германского императора, ослабляла греческую партию в Италии и снова соединяла против Византии папу и Фридриха»^[17].

Катастрофа при Мириокефале поощряла хищнические аппетиты на Западе и стала своего рода прологом к захвату Константинополя крестоносцами в 1204 году.

Воля Мануила была подавлена поражением. Побывавший в 1179 году в Константинополе и общавшийся там с императором канцлер Иерусалимского королевства архиепископ Тирский Гийом писал в своей «Истории деяний в заморских землях»:

«С того дня такими неизгладимыми чертами запечатлелись в памяти императора обстоятельства этого несчастного случая, что он никогда уже, несмотря на старания приближенных, не обнаруживал той ясности духа и веселости, какою особенно отличался, и до самой смерти не мог восстановить свои телесные силы, которыми был наделен в избытке. Постоянное живое представление события так мучило его, что не оставляло места ни душевному покою, ни обычной умственной ясности»^[18].

Пребывая в подавленном состоянии духа, император утратил интерес к государственным делам. Его увлечением стала астрология

Пребывая в подавленном состоянии духа, император утратил интерес к государственным делам, которые он передоверил сановникам, санкционируя подготавливаемые ими решения не только по рутинным, но и по важным делам без тщательного их рассмотрения. Его увлечением стала астрология; выкладкам и прогнозам приближенных им звездочетов и собственным вычислениям он доверял до такой степени, что эта его страсть граничила с чудачеством.

Астрологи «предсказывали… сотрясение вселенной, сближение и столкновение величайших звезд, порывы страшных ветров и почти всеобщее изменение стихий. И не только они исчисляли годы и месяцы, высчитывали недели, в которые это будет, и определительно объявляли о том царю, но точно определяли самые дни и, не стыдясь, указывали час и минуту… Поэтому… царь отыскивал и приготовлял для житья пещеры и убежища, недоступные для ветров, и приказывал вынуть стекла в царских дворцах, чтобы предохранить их от разрушительного действия ветров»^[19].

В марте 1180 года Мануил стал страдать тяжелым недугом,

но «не хотел верить близости кончины и утверждал, будто хорошо знает, что ему остается прожить еще четырнадцать лет… Зловреднейшие обманщики-звездочеты не боялись уверять, что царь скоро от болезни оправится и займется, говоря их языком, любовными делами, и бесстыдно утверждали, что он обратит в развалины иноплеменные города. Между тем болезнь царя… усиливалась, и он… удостоверился, что… приближается неизбежный предел жизни»^[20].

Перед смертью Мануил, «по предложению патриарха, подписал краткую грамоту, в которой свидетельствовал, что он совершенно переменил свое мнение касательно звездочетства»^[21], и принял монашеский постриг.

В конце земной жизни его более всего занимали богословские темы

В конце земной жизни его более всего занимали богословские темы. По его настоянию в 1180 году была изменена прежняя не лишенная экзотики формула отречения, которую произносили мусульмане, принимавшие христианскую веру, а именно устранялась включенная в нее анафема «богу Магомета». На время правления Мануила приходятся состоявшиеся ранее богословские споры: в 1156 и 1157 годах о том, принес ли Себя Иисус Христос в жертву за грехи человеческого рода во имя Отца и Святого Духа или также и самого Себя как Сына Божия. Константинопольский Собор 1157 года вынес догматическое определение, что Спаситель был распят на кресте во имя Святой Троицы. В 1166 году византийские богословы дискутировали по поводу смысла слов Спасителя «Отец Мой более Меня»: относятся ли они только к Его человеческой природе или также к Его ипостаси, в которой соединены обе Его природы. Константинопольский Собор постановил тогда, что Христос уступает Своему Отцу по человечеству, но равен Ему по Божеству и единству ипостаси.

Мануил, усвоивший себе ранее в связи с одержанными им победами титулы императора Венгерского, Хорватского, Сербского, Болгарского, Грузинского, Хазарского и Готского, в дополнение к Римскому (Ромейскому) титулу, скончался 24 сентября 1180 года в возрасте 57 лет с монашеским именем Матфей в присутствии сына и наследника Алексея и «был погребен сбоку при входе в храм монастыря Пантократора»^[22].